Торвальд, гоняя желваки, отвечал – терпеливо и вежливо, не позволяя себе ни досады, ни гнева.

Познакомил Барти. Да, топограф. Да, приятели. Нет, подождать нельзя. Да, дело срочное.

А стражник ведь совсем дурак. Нет бы в будочке своей прятаться. Доски, конечно, тоненькие, но хоть какая-то да защита. Так нет же. Выперся, стоит, на косяк дверной облокотившись. Башкой коротко стриженной вертит. Поглядывает эдак снисходительно. А ведь топорик с пояса снять – это секунда дела. Размахнуться и бросить – вторая. Этот придурок даже понять не успеет, что за хреновина у него во лбу выросла.

Единорог, пальцем деланный.

Но отец не одобрит.

Да и Ива, пожалуй, тоже. Пускай стражник и козлина, но ведь соплеменник же.

Никто не любит, когда убивают соплеменников.

Поэтому Торвальд, смиряя гнев, отвечал, объяснял и просил. Вежливо просил. До зубной боли вежливо.

И стражник наконец-то сдался. Ушел в свою будочку, переговорил с кем-то невидимым и высунулся в окно.

– На работе твоя Ивангелина. Часам к пяти освободится. Это еще… – он посмотрел куда-то в сторону и вверх, будто там, в будочке, на потолке висело солнце. – Это тебе больше двух часов ждать.

– Твою… – Торвальд проглотил ругательство, но стражник все равно понял и кивнул – неожиданно сочувственно.

– Это да. Погода говно.

– Не то слово.

Торвальд тоскливо посмотрел вверх, в низкое серое небо. Тяжелые тучи летели по нему, словно корабли под парусами, и дождь получился косой, ледяной и мерзкий. Ветер пузырем вздувал тяжелый кожаный плащ, забирался за шиворот, хлестал влажными ладонями щеки.

Не стоило сегодня ехать за Ивой. Ни одна нормальная женщина не выпрется из дома в такое ненастье без уважительного повода. А труп – повод, прямо скажем, хреновый.

Какого Хелля Торвальд решил, что она захочет поехать? Но ведь решил же. И так твердо решил, что даже не усомнился. Вскочил на коня и гнал как на пожар. Зачем? Боги, ну вот зачем?!

А может, и поехала бы. Если бы не дела. Торвальд помнил лицо Ивы, когда они обсуждали смерть Хагни. Помнил охотничий азарт в ее глазах. Ради такого азарта дождь можно перетерпеть. Да и плащ волчий у Ивы есть. Большой, теплый. Красивый.

Все-таки хорошо Торвальд придумал с плащом.

А вот с поездкой этой – не очень.

Ну какая, мать ее за ногу, работа?! Порядочная девица дома должна сидеть! Прясть. Вышивать. Иногда на покойников смотреть, если уж есть такая надобность. А она есть!

Мысль крутилась в голове, как окунек в ведре – крохотная, верткая, быстрая. Поймать ее не удавалось, мысль ускользала, манила серебряным блеском, била хвостом и ускользала. Раз за разом. Раз за разом. Раз за гребаным, сука, разом. К отцу с таким идти было глупо, к парням из хирда – бесполезно. Может, стоило поговорить с Барти… но первого покойника Барти не видел. Да и… не было в Барти азарта. Вот того, правильного. Охотничьего. Азарт ловчей собаки, почуявшей след. А у Ивы – был.

И сиськи – были. Память услужливо подбросила Торвальду картинку, донельзя неуместную, но от этого не менее жаркую. И не то чтобы он действительно руководствовался этими соображениями, выбирая, кого же позвать, Иву или Барти. Нет, не руководствовался. Но все-таки с сиськами лучше, чем без них. Такую очевидную истину нельзя не признать.

Торвальд снова поглядел в небо. Дождь зарядил сразу после полудня и явно не собирался останавливаться. Дорога раскисла, покрылась глянцевыми свинцовыми лужами, по которым ветер выдувал мелкую серебряную рябь. Ждать при такой погоде – это совсем уж себя не любить. И домой возвращаться глупо. Пока туда доедешь, уже и обратно пора.

Может, под козырьком сторожки подождать? Туда вроде почти не забивает.

Словно услышав мысли Торвальда, стражник высунулся из окошка:

– Ты, парень, извини, я все понимаю. Сам не хотел бы по такой погоде лишний раз таскаться. Но внутрь тебя пустить не могу. Не положено.

– А кто узнает? – коварно прищурился Торвальд. – У меня, кстати, лещина медовая есть. Будешь?

– Эх, черт с тобой. Заходи, – стражник все-таки распахнул дверь, обнажая скудное нутро своей будочки. Пара хлипеньких стульев, крохотный стол и какие-то странные штуковины на нем, подобия которым Торвальд не мог отыскать. Сундучки? Нет, не сундучки. Коробы? Нет, не коробы. Что-то угловатое, непонятное, с яркими странными знаками на металлических серых боках.

Колдовское, небось.

Но это не страшно. К колдовству Торвальд, можно сказать, привык.

Шагнув через порог, он вытащил из-за пояса топор, пристроил в углу и отвязал кошель.

– Угощайся. Свежие совсем, вчера только в меду варены.

Торвальд наклонил кошель, и золотые круглые орехи покатились по столу, оставляя на досках липкий след.

Хотелось, конечно, Иве сладости поднести. В первый раз Торвальд не догадался подарочек с собой прихватить, но в этот раз подумал заранее. И все равно не судьба.

Проводив грустным взглядом рассыпавшиеся орехи, Торвальд осторожно опустился на стул. Хлипкое дерево скрипнуло, но выдержало, а стражник, нырнув куда-то под стол, извлек кружки, плеснул в них воды, сыпанул какого-то порошка.

– Ну, раз уж нам здесь два часа сидеть, а погода говно говном, давай-ка попьем горячего, – стражник провел пальцами над кружками, и вода взбурлила, выплескиваясь короткими плевками на стол. Потянуло незнакомым терпким запахом – плотным, бархатным, горьким. Совсем не травяным, не фруктовым, не ягодным. Непонятно каким. Стражник побултыхал в кипятке маленькой, словно бы детской ложечкой, добавил к темному порошку белого порошка, снова побултыхал. И протянул кружку Торвальду. – Я бы чего покрепче предложил, но извини. На работе не положено.

Да и не стоит крепкое с чужаками пить. Особенно с вооруженными чужаками. Особенно на посту.

Понимающе кивнув, Торвальд принял кружку, подул в нее, охлаждая напиток, и сделал глоток. Ох ты ж мать твою! Твою мать!

Напиток был горьким. По-настоящему горьким. Эта густая кисловатая горечь обволакивала рот, но за ней сразу же проступала сладость, но сладость слишком слабая, едва слышная. Горечь она не забивала.

Торвальд очень старался удержать лицо, но, видимо, не удалось. Стражник, поглядев виновато, подвинул к нему баночку с порошком, белым и колким, как снег-крупка. – Вот, добавь, если мало. Я-то с одной пью, но признаю – с таким кофе, пожалуй, одной будет мало. Ну сколько раз просил кофе-машину поставить! Сидишь тут целыми днями, скучаешь, на пустырь этот унылый таращишься. Хоть бы кофейку нормального попить – так нет же!

Послушно всыпав в чай ложечку белого порошка, Торвальд размешал и пригубил. Действительно, стало слаже – но все-таки далеко от идеала. Поэтому Торвальд добавил еще одну, еще