выспимся и отдохнем. Это остров Ангарад Златорукой, Владычицы Озера. Во всей Логрии два плавучих острова: это один из них. Он причалил к берегу, и Владычица указала нам путь к спасению. Нынче ночью мы можем спать спокойно: сама Ангарад оберегает нас от зла.

— Вот радость-то, — проворчал Гаутер. Снег попал ему за воротник, и вообще он до смерти устал. — Ну и где она, эта хозяйка озера? Кругом один снег да деревья, вот вам и теплая постель!

— Она здесь, и мы под ее защитой, хоть сами ее не видим. Теперь поедим немного — и спать.

Ломоть сухого хлеба с куском сыра и горсть снега на закуску — вот и весь ужин. Ребята только червячка заморили, но провизию нужно было беречь. Колин впервые понял, что такое солдатский паек на марше. Теперь он с тоской вспоминал о шоколаде, бездумно проглоченном по пути.

Замерзшая, голодная, с пересохшим горлом, Сьюзен свернулась под деревом на тощей подстилке. Впереди была мучительная ночь: уж какой тут сон, дотянуть бы до утра…

Но она уснула очень быстро. По телу разлилась теплая истома, рассудок напомнил ей, что надо сопротивляться, но она не могла. «Вот так и замерзают насмерть. Ну что ж… и пускай… зато я согрелась… первый раз… за много, много лет…» Снег превратился в перину из лебяжьего пуха. Рядом ворочались и кряхтели Колин и Гаутер, но она была уже далеко… Сьюзен крепко спала.

Ей снился странный сон. В основном это были отголоски дневных впечатлений, обрывочных, ускользающих и смутных, словно отражение на речной зыби. Но время от времени образы, голоса и события вдруг складывались в единую четкую картину, яркую и осязаемую, будто наяву. А потом картина снова распадалась на отдельные цветные мазки, которые мелькали, кружились и перемешивались, чтобы затем сложиться в новый отчетливый узор.

Вот что привиделось Сьюзен в эту ночь.

Она сидела скрестив ноги на траве под деревьями вместе с Колином, Гаутером и гномами. Перед ними на золотых блюдах громоздились яства и плоды, всевозможные приправы и свежие зеленые листья салата. Камышовое озеро сверкало летней голубизной. Вокруг острова плавали и резвились речные карлы. А между Сьюзен и Колином в длинном белом платье сидела сама Ангарад Златорукая. Высокая и стройная, волосы цвета червонного золота заплетены в длинные косы, на лбу золотой обруч, а голос — как музыка.

Она уже знала все их приключения, и ей тоже было о чем порассказать. На западе, поведала им Ангарад, лиос-альфаров становится меньше с каждым годом. И лишь в далеком Прайдене они еще многочисленны и сильны. Прослышав, что Огнехлад захвачен Гримниром, повелитель эльфов Атлендор, сын Нафа, тотчас поспешил на юг. По дороге он захворал дымовой болезнью, и Ангарад выхаживала его на острове, пока он не поправился. Но тут от Золотого Камня прибыл речной карл с добрыми вестями об Огнехладе, а поскольку в Прайдене Атлендора ждали важные дела, он решил возвратиться не откладывая. Нынче утром он отправился в путь, торопясь убраться подальше от зараженного воздуха, и задержался лишь над Рэднорским лесом, чтобы перестрелять соглядатаев Морриганы.

Сон продолжался, полный света и смеха, и речные карлы принесли Фенодири и детям чудесные плащи. Они были сотканы из волос муспеллей — огнебородых великанов — и подбиты белой кудрявой шерстью сатиров. Для Гаутера сшили вместе целых четыре таких плаща.

— А ты, — повернулась Владычица к Сьюзен, — ты, кому грозит самая большая опасность, возьми в подарок мой браслет. Пусть он хранит тебя в пути и останется с тобой взамен другого, который придется отдать Каделлину. Береги его: он обладает многими достоинствами.

Она сняла со своей руки ободок светлого металла и застегнула его на левом запястье Сьюзен.

— Да пребудут Спящие в покое.

— Спасибо… спасибо вам.

Щедрость Владычицы Озера глубоко растрогала Сьюзен. Она было даже смутилась, но у Ангарад была такая теплая улыбка…

Видение задрожало, расплылось, и лишь золотые глаза Ангарад, полные солнечного света, ярко сияли среди разноцветных пятен.

— Спасибо, — повторила Сьюзен.

Солнечные глаза померкли.

— Спасибо!

Собственный голос гулко прозвучал у нее в ушах. Пестрый калейдоскоп сновидений сменился серой пеленой пробуждающегося сознания. Сьюзен знала, что вот-вот проснется, а вместе с нею проснутся голод и холод, усталость и страх. В отчаянии она попыталась прорваться обратно в сон — в ту, другую явь, — но серая пелена не пускала.

Постепенно к ней возвращалось окружающее. Воздух вонзился в легкие ледяным кинжалом, на щеку опустилась снежинка. Сьюзен застонала и уткнулась лицом в сгиб локтя. И тут же резко подняла голову и с усилием открыла глаза. Сон еще обволакивал ее, мир казался нечетким, и лишь спустя несколько секунд она убедилась, что ощущение ее не обмануло.

Она была укутана в плащ из красновато-бронзовой шерсти с пушистой белой подкладкой.

Что-то непривычно холодило ей левое запястье. Она выпростала руку из-под плаща и поднесла к лицу. Серебряный браслет!

Остальные тоже проснулись. Колин и Гаутер с вытаращенными глазами ощупывали свои плащи. В ясном морозном небе блестела ущербная луна.

— Но это же был сон!

— …и речные карлы…

— Быть того не может!

— А ты видела?..

— Я тоже!

— И лето, лето…

— А угощение!

— Ты есть хочешь?

— Нет!

— На снегу-то никаких следов, только наши, что с вечера натоптали.

— Но плащи…

— А это, по-вашему, откуда? — спросила Сьюзен.

— О, это драгоценный подарок! — отозвался Дюратрор.

Все обернулись. За возбужденной болтовней они совсем позабыли о гномах.

— А-а, с добрым утречком! — приветствовал их Гаутер. — Хорошо хоть вы-то знаете, что тут происходит. Ведьмы, оборотни, зеленые чудища — это еще куда ни шло… я уж почти привык, а тут на тебе, новое дело! То ли спишь, то ли нет, самому не разобрать. А ну как и вы мне только снитесь?

— Сон и волшебство, — сказал Фенодири, — иногда трудно различить. Разве людям прежде не казалось, что сновиденья сродни колдовским чарам? А Владычица Озера — искусная чародейка. Она знала, что без ее помощи нам не пережить эту ночь. А теперь, в плащах из великаньего волоса, мы можем не страшиться Лютовея: пусть хоть все ледяные исполины явятся сюда! Но всего дороже — вот этот дар Ангарад.

Он показал на браслет. Вещь была древняя, старинной работы. На внешней стороне — тонкая насечка, прорисованная черной эмалью. Кое-где эмаль выкрошилась. Половину