class="p1">Им не пришлось долго ждать. Едва Фенодири договорил, в воздухе закружились первые хлопья снега. Еще мгновение — и от всего огромного мира остался лишь пятачок в три шага шириной, с пляшущими серыми стенами и потолком, снизу доверху наполненный ледяной пылью.

— Теперь мы невидимки! — перекрывая вой ветра, прокричал Фенодири. — Воспользуемся случаем: вперед!

Как только они шагнули на открытое место, на них всей тяжестью обрушилась буря. Детей и гномов разметало по земле, Гаутер с трудом удержался на ногах. Они ощупью отыскали друг друга, сплелись руками — Гаутер посередине, вместо якоря, — и ветер подхватил их и рывками поволок прямо к лесу.

Они очутились на краю неглубокой лощины: здесь росли дубки, по дну бежал ручей. Ветер подержал их на весу, точно пять бумажных кукол, выпустил и понесся дальше. Там, куда они скатились, из земли торчали вывороченные «с мясом» корни упавшего дерева. За ними можно было кое-как укрыться от метели.

— От добра добра не ищут, — сказал Фенодири. — Да и буря не даст нам двигаться дальше, так что давайте устраиваться здесь.

Сначала их убежище казалось им вполне сносным: ведь сюда почти не попадал снег. Но воздух обжигал холодом, и в ямке под корнями было слишком тесно: сидеть приходилось по очереди. Дыхание замерзало у них на губах, ресницы обледенели.

Ребята натянули на себя всю запасную одежду, и гномы разделили с ними свои плащи. Хуже всех было Гаутеру: ему пришлось засунуть ноги в рюкзак, а сверху завернуться в холодный, влажный, противно пахнущий брезент. Вот тогда-то Дюратрор и поведал Колину о лиос-альфарах и своем друге Атлендоре.

— Но куда они подевались и зачем вообще ушли отсюда? — спросил мальчик, когда Дюратрор окончил свой рассказ.

— Лиос-альфары, — отвечал Дюратрор, — это эльфы света, они питаются воздухом и росой. Красота для них — это жизнь, а грязь и уродство — смерть. Когда люди предали землю и солнце и отравили воздух дымом фабричных труб, лиос-альфары начали задыхаться. Безобразные кирпичные строения, каменные плиты… все это иссушало их сердца. Они должны были уйти отсюда — или умереть. Где люди, там шум и копоть: им оставалось искать пристанища в пустынных, диких местах. Одни бежали в горы Синадона, другие — на остров Эриу в Западном море, третьи — к южному побережью Динсела. Но большинство отправилось с Атлендором на север, в далекий Прайден, и поселилось там на высоких холмах. Теперь, как видно, кто-то из них вернулся в наши края. Мне неведомо, зачем они пришли и почему скрываются от меня. Знаю лишь одно: это добрый знак.

Во второй половине дня ветер утих. Ненадежное укрытие больше не защищало от снега, который падал теперь отвесно, бесшумно и беспрестанно, так что замерзшим путникам казалось, будто они поднимаются в открытом лифте сквозь густую, недвижную завесу из белых бус. Время и пространство перестали существовать, лишь порой налетевший ветер на миг отдергивал завесу, нарушая дремотное оцепенение.

Ближе к вечеру Фенодири наконец решился. С тех пор как улегся вихрь, он все время раздумывал: двигаться им дальше или ждать. Двигаться было рискованно: они вполне могли заблудиться, да еще в опасной близости от Кряжа. Но с другой стороны, теперь ему стало ясно, что ночь под открытым небом им не пережить. Уже обволакивала их обманным теплом та смертельная сонливость, что бывает у замерзающих. Снегопад завораживал, сопротивляться не хотелось… Гаутера и Колина несколько раз приходилось будить.

— Надо идти, — сказал Фенодири. — Нам необходима крыша над головой, иначе к утру она уже не понадобится. Я собираюсь поискать вдоль ручья. Чем меньше следов мы оставим на снегу, тем безопаснее; но все же одному идти неразумно. Фермер Моссок, не составите ли мне компанию?

— С удовольствием, — отозвался Гаутер. — Мне это место уже во как надоело!

И они скрылись за снежной пеленой.

Гаутер и Фенодири прошли с четверть мили вниз по ручью и вышли на проселок немного левее Конглтонской дороги.

— Эй! — сказал Гаутер. — Я знаю, где мы. Вон там, впереди, — Ридсмир, Камышовое озеро, а вокруг него лес: всё больше рододендроны, да мы уж себе что-нибудь смастерим. Лучшего места сейчас и не сыскать.

— Оно может оказаться даже лучше, чем вы думаете, друг мой! — воскликнул Фенодири, и глаза его заблестели. — А я-то и забыл про Ридсмир!

Они повернули назад. Все это время Гаутер старался идти шаг в шаг за гномом, накрывая его следы отпечатками своих башмаков. Теперь они снова наступали на собственные следы, и результат поставил бы в тупик любого следопыта.

Снегу на ровном месте было уже по колено; кое-где намело высокие сугробы.

— Озеро Ридсмир… — бормотал на ходу Фенодири. — Если больше ничего не подвернется, нарежем веток для шалаша. Только нужно спешить, солнце уже село, и значит… О-о!!!

— В чем де…

— Ш-ш! Смотрите!

Проложенную ими дорожку пересекал чей-то след. Никогда в жизни Гаутер не видел таких следов! По снегу тянулась прямая, гладкая борозда в два шага шириной, посредине ее виднелись четкие отпечатки босых ступней. Заостренный большой палец торчал отдельно, вместо остальных четырех — сплошной широкий клин. Отпечатки шли ровной цепочкой: от одного до другого — три человеческих шага.

— Бежим! — выдохнул Фенодири. — Только бы не опоздать!

Меч он оставил в ножнах.

— Мне от этого снега только пить хочется, — пожаловалась Сьюзен. — Я бы сейчас выпила целый бидон молока.

— Ох, помолчи, — простонал Колин. — Бидон — это мне на один глоток!

Вода в ручье была слишком холодная: от нее лишь немело горло и ныли зубы. А во рту оставался сухой, сладковатый привкус изнурения.

Они почти не разговаривали — не было сил — и двигались, только если сводило ноги.

Минут через двадцать после ухода Гаутера и Фенодири у Сьюзен онемели ноги и руки, и она встала, чтобы немного размяться. Потопав и похлопав, она собралась было снова скрючиться в ямке, как вдруг до нее донесся негромкий шорох: словно кто-то брел по глубокому снегу. Она привстала на цыпочки и выглянула из лощины: пора бы им уже возвращаться… И в этот миг порыв ветра откинул снежную завесу и Сьюзен, будто в кошмарном сне, успела разглядеть и запомнить промелькнувшее в десяти шагах от нее существо.

Очертаниями оно напоминало женщину, только громадную, в три мужских роста, несуразно сложенную и притом зеленого