в мой комочек нервов. — Я хочу, чтобы твой запах оставался на моей коже несколько дней. Хочу чувствовать, как каждая твоя частичка сжимается вокруг меня.

Я не могу дать ему это.

Это единственная крупица достоинства, которая у меня осталась.

— Нет! — отчаянный и хриплый крик вырывается из горла. Я вырываюсь, выскальзывая из его хватки с силой, рожденной безумной паникой.

Далеко уйти мне не удается.

Вейл хватает меня за талию и разворачивает так, что я прижимаюсь грудью к каминной полке. Он обхватывает меня сзади за живот, впечатывая в дубовую панель, а второй рукой снова ныряет между ног. Он находит набухшую, ноющую жемчужину моего желания и отбрасывает всякую нежность.

— С тобой порой так ужасно трудно, — рычит он мне в ухо, обжигая дыханием, а твердый член упирается в складки хлопка на моих ягодицах. Но он не двигается, не пытается войти. — Стой смирно.

Его рука работает с беспощадной, пугающей точностью. Пальцы движутся стремительно: кружат, надавливают, трут чувствительный бугорок до тех пор, пока перед глазами не рассыпаются белые искры. Ощущений слишком много, они слишком быстрые и яркие, ярче всего, что я знала. Я запрокидываю голову, упираясь в его грудь, чувствуя, как в животе затягивается тугая спираль. Напряжение нарастает, превращаясь в отчаянную, ослепляющую нужду.

— Вот так, — шепчет он в мою влажную шею. — Еще немного…

Я уже там. Я стою на краю обрыва, пальцы ног поджаты, тело выгнуто, словно натянутая тетива. Разрядка совсем рядом, в одном ударе сердца, она как крик, готовый сорваться с губ.

И тут его рука исчезает.

Лишившись опоры, я спотыкаюсь. Тело бьется в судорожном, непроизвольном толчке, ища трение, которое только что было, крича от его внезапного, жестокого отсутствия. Я цепляюсь в край камина, чтобы не упасть, колени дрожат так сильно, что стучат друг о друга.

— Что…? — голос превращается в надломленный хрип. Я оборачиваюсь, опираясь на камень, с дикими глазами, тяжело хватая ртом воздух.

Вейл стоит в нескольких футах, заправляя рубашку в брюки. Его лицо спокойно, хотя зрачки расширены, потемнев от нерастраченной похоти. Он смотрит на меня: на багровые пятна на моей груди, на то, как дрожат мои ноги, на унижение, исказившее мое лицо.

И он улыбается. Недобро.

— Если хочешь приберечь это для моего златокудрого братца, — говорит он, и его голос вновь обретает ледяной, гладкий блеск, — что ж, валяй, береги.

Он застегивает ремень.

Щелчок отдается эхом.

— Но если передумаешь, — бросает он, открывая дверь и оглядываясь, — я буду в покоях восточной башни, готов услужить.

Он выходит, и дверь с грохотом захлопывается.

Я снова одна — опустошенная, влажная, с ноющей потребностью настолько острой, что она ощущается как рана.

Глава двадцать третья

Элара



— Давайте же!

По моей команде Каэль тянет за край занавеса, пока я всем весом наваливаюсь на карниз сверху. Мы тянем вдвоем, исполняя этот неуклюжий дуэт. Тяжелая ткань подается, стонет…

…а затем резко обрывается.

Солнечный свет врывается в первое незапертое окно подобно волне, заливая мрак спальни Каэля золотом. В лучах танцует пыль, и этот поток наконец вымывает проклятую тьму.

Мы оба вздрагиваем.

Каэль с шипением, крепко зажмурившись. Я же со смехом, я чувствую, как сводит мышцы на щеках от того, насколько широко улыбаюсь, глядя в окно. Дубы в рыжих пятнах. Темная зелень сосен. Сияние на самом горизонте. А это что, море?

— Какой вид! — я направляюсь к следующему окну, потирая лицо, пыль нещадно щекочет в носу. — Теперь второе!

Каэль щурится, наблюдая за тем, как я пристраиваю деревянную лестницу и встаю на первую перекладину.

— Можно подумать, у меня больше нет слуг для такой работы.

— И в чем же тогда веселье? — еще пара ступенек, и я дотягиваюсь до карниза, пытаясь снять железное кольцо с крюка. — Есть! Тяните!

— Я и так тяну, — кряхтит Каэль снизу. Он уперся сапогами в каменную стену, белая рубашка натянулась на широких плечах.

— Вы дергаете, — поправляю я, вытирая пот со лба запястьем. Воздух здесь, наверху, густой, будто застоявшееся за пятьдесят лет дыхание. — Сейчас я подтолкну кольца. Это должно⁠…

Лязгает железо. Тяжелый бархат обрушивается вниз, и даже вскинутая рука Каэля не спасает его от этой лавины. Ткань накрывает его с головой, он запутывается сапогом в складках и слепо шатается, пытаясь удержать равновесие.

— О боги… да стойте же смирно! — Я быстро спускаюсь, хватаюсь за бархат и резко дергаю.

— Не надо… — приглушенный протест доносится из-под ткани, голос обрывается, когда ткань цепляется за корону. — Не тяни.

— Я не тяну, я спасаю. — Мне удается освободить от упрямой ткани один из зубцов короны, но та лишь сильнее запутывается в другом. — Ей явно приглянулась ваша корона.

— У нее дурной вкус, — бормочет он.

Обеими руками я собираю тяжелые бордовые складки и перекидываю их назад. Это медленное разоблачение кажется не уборкой, а снятием савана, под которым обнаруживается чудо.

Первым его ловит солнечный свет, путаясь в волосах, которые заметно отросли с моего приезда и стали густыми, медово-золотистыми волнами, явно призванными смягчить резкие, благородные линии его высоких скул. Сейчас его лицо горит жизнью и азартом, кожа гладко натянута на волевом подбородке, способном отдавать приказы армиям.

Каэль моргает, глядя на меня сверху вниз, когда бархат падает к его ногам.

— Ты нашла меня.

На мгновение я забываю, как дышать.

Его глаза не просто голубые. Они цвета того глубокого моря, которое он боится навещать — чистые, поразительно живые, в уголках собираются морщинки, пока он сдерживает усмешку, открывающую едва заметную мальчишескую ямочку на левой щеке.

— Похоже на то. — Никогда бы не подумала, что за всей этой тьмой и марлей скрывался истинный облик молодого короля: высокий, статный, с каждым днем обретающий все большую силу. Если не считать той золотистой пряди, что запуталась в зубце короны, он по-настоящему красив. — У тебя тут… — Мои пальцы тянутся к волосам, пытаясь выпутать их из металла. — У тебя тут узелок.

— У меня много узелков, — мягко говорит он, замирая. От каждого его вздоха в воздухе разливается запах мыла и согретого солнцем льна. — И ты, похоже, твердо решила развязать их все.

Мои пальцы застывают на короне.

Я поднимаю взгляд.

Его лицо в считаных дюймах от моего. Веселье испарилось, уступив место тихой, тяжелой напряженности, от которой в легких не хватает воздуха. Он изучает мое лицо, опускает взгляд к губам, а затем снова в глаза с нерешительностью, которая одновременно и трогательна, и мучительна.

Сердце предательски бьет по ребрам. Оно заходится еще сильнее,