ты этого хочешь, — говорит он, и его осторожный тон опровергается едва уловимой рябью чешуи, выдающей эмоции.

В ту ночь, хотя физическая преграда и сохраняется, между нами происходит некий сдвиг. Его кольца располагаются на полу рядом с моей кроватью, достаточно близко, чтобы я чувствовала исходящее от него тепло, ощущала ритм его дыхания.

По мере того как приближается сон, я понимаю, что «выбор» означает нечто иное в этом странном пространстве, которое мы создали. Мои возможности остаются ограниченными реальностью Завоевания и биологией омеги, и все же каким-то образом сама возможность попросить о его присутствии, вместо того чтобы оно было навязано, создает пространство для роста чего-то нового.

Чего-то, у чего нет правильного названия. Чего-то, что может быть построено на фундаменте, отличном от нашего начала.

Когда сознание угасает, моя рука тянется к его ближайшему кольцу — не касаясь, но достаточно близко, чтобы почувствовать энергию между нами. Моя последняя ясная мысль несет в себе простую истину: то, что существует между Неззаром и мной, никогда не вписывалось в стандартные определения.

Возможно, пора перестать пытаться навешивать на это ярлыки и просто позволить этому стать тем, чем суждено.

Глава 20

ПРОБУЖДЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ

Течка настигает меня, как ночной хищник — бесшумная, жестокая и абсолютно, блядь, неизбежная.

Первый признак почти нежный: покалывание под кожей, словно тысячи крошечных иголок давят изнутри. Затем температура моего тела подпрыгивает так внезапно, что я едва не роняю молекулярный анализатор, с которым проработала последние три часа. Вдоль позвоночника выступает испарина, стекая вниз медленной, сводящей с ума дорожкой.

Спустя шесть недель после моей неудавшейся эвакуации мое тело решает, что сейчас самое идеальное время для полного биологического бунта. Ну разумеется. У Вселенной припасена особая жестокость для ботаников-омег, которые осмеливаются думать, будто вернули себе хоть какое-то подобие контроля над своей жизнью.

— Дерьмо, — шепчу я, прижимаясь лбом к прохладной поверхности лабораторного стола. Металл кажется божественным на моей пылающей коже, словно я прижалась лицом к ледяной скульптуре. Но облегчение длится лишь мгновения, прежде чем даже это ощущение трансформируется во что-то невыносимое — стимуляцию настолько интенсивную, что она граничит с болью.

Без подавителей или недавней беременности, способных ее отсрочить, мое предательское тело с удвоенной силой возвращается к нормальным ритмам омеги. Хуже того, месяцы химического вмешательства — подавители, зависимость от яда, беременность, очистка при эвакуации — создали в моей эндокринной системе идеальный шторм. Словно сжатая до предела пружина, которая теперь высвобождается с катастрофической силой.

Я пытаюсь каталогизировать свои симптомы с научной отстраненностью: повышенная температура (на 1,8 градуса выше базовой), гиперчувствительность (трение ткани о кожу ощущается как наждачка), эмоциональная нестабильность (разочарование грозит вылиться в слезы из-за простой ошибки в молекулярных расчетах). Классические индикаторы приближающейся течки, но усиленные до кошмарных масштабов.

Дверь в лабораторию отъезжает в сторону с тем самым шелестящим шипением, которое стало таким же привычным, как биение моего собственного сердца. Мне не нужно поднимать глаза, чтобы понять, что это Неззар — мое тело распознает его молекулярную сигнатуру еще до того, как сознание фиксирует его присутствие. Мои запаховые железы мгновенно активируются, транслируя феромоны с унизительной готовностью, а между бедер скапливается влага в томительном предвкушении.

— Твой запах изменился, — замечает он; его голос обманчиво мягок для существа, способного раздавить меня без малейших усилий.

Я стою к нему спиной, сгорбившись над своими исследованиями, как будто увлечение молекулярными структурами может каким-то образом подавить биологический ураган, нарастающий внутри меня.

— Я в порядке.

Его смех — низкий, резонирующий — звук, от которого в моем лоне собирается свежая порция влаги.

— Ложь тебе не к лицу, маленькая ученая. Запах твоей течки мог бы мертвого поднять. Я даже отсюда чувствую твою готовность.

Когда я наконец поворачиваюсь к нему, от увиденного у меня едва не подкашиваются ноги. Его зрачки сузились в вертикальные щели, золотистые радужки горят хищной концентрацией. Его язык то и дело мелькает в воздухе, пробуя мои нарастающие феромоны в пространстве между нами. Но красноречивее всего его нижние кольца — то, как они беспокойно скользят по полу, их узоры выдают инстинктивную реакцию альфы, которую он явно изо всех сил пытается контролировать.

И все же он сохраняет ту выдержку, которую демонстрировал с момента моего возвращения. Несмотря на биологический императив, пульсацию которого под его чешуей я могу буквально видеть, он держится на расстоянии. Закон Завоевания позволил бы ему присвоить меня мгновенно — у ведомых течкой омег нет законного права на отказ. Однако он остается неподвижным, наблюдая за мной с интенсивностью, которая обжигает сильнее моего нарастающего жара.

— Доступно медицинское вмешательство, если ты хочешь это подавить, — предлагает он, и слова звучат грубее, чем его обычная безупречная дикция.

Ситуация создает критическую точку принятия решения, которую я больше не могу избегать. Химическое подавление или биологическое подчинение. Выбор, который он мне обещал, становится неизбежным и пугающе немедленным.

— Насколько эффективным будет подавление? — выдавливаю я, цепляясь за научный интерес, как за спасательный круг в бурных водах.

— Учитывая твое текущее состояние? В лучшем случае незначительно. — Его честность ранит сильнее, чем ложные утешения. — Твоя система перенесла значительную химическую травму. Дальнейшее подавление грозит необратимым повреждением эндокринной системы.

Ну разумеется, блядь. Вселенная просто обожает свою маленькую иронию, не так ли?

Три дня я пытаюсь совершить невозможное — работаю превозмогая первые симптомы течки, словно чистое упрямство способно перебороть миллионы лет эволюционной биологии. Неззар предоставляет яд медицинского назначения, чтобы предотвратить ломку, тщательно избегая при этом любого собственнического поведения. Я настраиваю климат-контроль, чтобы бороться с повышающейся температурой тела. Мы сохраняем профессиональную дистанцию, обсуждая параметры исследований, на которых ни один из нас не может полностью сосредоточиться.

Это самый сложный фарс, в котором я когда-либо участвовала, и он обречен на впечатляющий, унизительный провал.

К третьему вечеру моя течка выходит за рамки любой надежды на контроль. Кожа горит так, словно меня окунули в кислоту, каждое нервное окончание кричит об облегчении. Специальная одежда для сна, предоставленная Неззаром, ощущается как зазубренный металл на моей сверхчувствительной плоти. Влага скапливается между бедер в таком изобилии, что я бросила попытки оставаться сухой; простыни подо мной промокли насквозь, хотя я уже дважды их меняла.

Хуже всего пустота. Боль настолько глубокая, что она выходит за рамки физического дискомфорта, превращаясь во что-то близкое к экзистенциальной агонии. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, мышцы спазмируют с такой силой, что я сворачиваюсь клубком, скуля от боли.

Через стену я слышу, как Неззар беспокойно движется в своем целебном бассейне.