Если бы кто-нибудь спросил меня, какой звук издает песок под ногами, я бы ответила: «Соп-соп, соп-соп». Именно его я слышала сегодня ночью, идя по песчаному берегу. Днем почти незаметный, ночью этот звук раздается совершенно отчетливо. Может, днем солнечный свет слишком щекочет слух? Или его не дают расслышать бесконечные крики чаек?

Я впервые гуляла по пляжу ночью. Точнее, я вообще впервые делала что-то в такой поздний час с тех пор, как стала жить на острове. Днем я ныряла и так вымоталась, что уснула сразу после ужина. Когда внезапно проснулась, было уже почти одиннадцать вечера, но с каждой минутой предметы перед глазами становились все отчетливее, а мысли — яснее. Мне нужно было сделать хоть что-нибудь, поэтому я вышла за дверь, хотя никакой цели у меня не было. Так я отправилась к морю и услышала звук собственных шагов.

Наверное, дело было еще и в отсутствии волн. Сезон приливов закончился, вода стала не такой глубокой, и море все чаще погружалось в сон. Ночь стояла безлунная, вокруг было темно, а волны звучали тихо и ровно, — поэтому слышались только звуки, возникавшие от моих движений.

Это было удивительно. В городе я так старалась сосредоточиться на чем-то, но в конце концов внимание всегда рассеивалось. А здесь мне даже не приходилось прилагать усилий, чтобы слышать звук собственных шагов. Слушая суховатое шуршание камешков под ногами, я ясно ощущала: вот столько места я и занимаю в этом мире.

Я закрыла глаза. Когда я перестала двигаться, показалось, что звуки исчезли совсем. Лишь изредка где-то рядом едва слышно плескались волны. Мне давно не было так уютно. Я хотела погрузиться в это ощущение тишины, как вдруг раздался звук, совершенно не подходящий к атмосфере: «Пийон!»

Ни капли не приукрасив, могу сказать: в ту ночь на необитаемом острове раздавался звук игрового автомата.

Я открыла глаза и попыталась найти источник звука. Вдалеке — «пийон», поближе — «пийон». Я тихо пошла на звук и увидела силуэт птицы на фоне ночного неба. Что за птица летает по ночам? Я развернулась и пошла в сторону дома. За спиной снова и снова раздавался этот звук.

На следующее утро я, как обычно, сходила к причалу у северных скал и на обратном пути ненадолго остановилась на пляже. Кажется, птица кричала где-то возле леса — вон там, наверху. Я оставила на песке продукты, которые передала мне Хёнчжу, и пошла в сторону леса. И точно — стоило мне подойти ближе, как вчерашний звук раздался снова: «Пийон, пийон».

Крича громче, чем накануне, птица пролетела над моей головой. В полете она чем-то напомнила мне ласточку. Но, понаблюдав за тем, как она описывала надо мной круги, я поняла: это не ласточка. Характерного раздвоенного хвоста у нее не было. Пока я гадала, что это за птица, она подлетела прямо ко мне.

Словно преграждая мне путь, она засеменила влево, к воде. Она так быстро перебирала своими тонкими лапками, что выглядело это просто умилительно. Я приблизилась, но она тут же отодвинулась, сохраняя между нами безопасную дистанцию. Я и не заметила, как дошла почти до самой кромки воды. Еще шаг — и пришлось бы заходить в море.

— Эй, пийон, давай-ка мы с тобой познакомимся. Мы ведь наверняка будем часто видеться…

Но птица и не собиралась меня слушать — она снова отлетела в сторону. А затем, сложив крылья и выпрямив тонкие ножки, улетела далеко вперед, к песчаной дюне перед тем самым лесом. Понаблюдав за ней, я почувствовала: она либо больше меня не опасается, либо делает вид, что не обращает внимания. Повернув голову в сторону, она присела на песок.

Я впервые увидела, как птица сидит на песчаном берегу. Надо было захватить из дома бинокль. Или хотя бы атлас птиц. Смотреть на нее издалека невооруженным глазом и пытаться понять, как она выглядит и что делает, оказалось непросто.

И тут меня вдруг осенило: а что, если она кого-то охраняет? Некоторые птицы нарочно делают вид, будто хромают, чтобы увести врага подальше от птенцов. Может, и эта пытается увести меня от гнезда?

— Ты ведь не потому кричишь, что я тебе не нравлюсь, да? Просто боишься, что я найду твое гнездо?

Похоже, лучше поскорее уйти отсюда и оставить птицу в покое. Я развернулась, собираясь пойти обратно, но в тот самый миг заметила что-то прямо у себя под ногами. Это было яйцо, почти неотличимое на первый взгляд от гальки. Крошечное, размером с фалангу пальца, его было почти невозможно заметить среди гальки, а россыпь черных крапинок на белой скорлупе делала его буквально невидимым. От одной мысли, что я могла не увидеть его и наступить, у меня подкосились ноги.

Птица, которая еще минуту назад не умолкала, теперь притихла, словно уже смирилась. Я села на песок на безмолвном пляже и стала внимательно рассматривать яйцо. Оно было какого-то неопределенного оттенка — то ли пепельно-серого, то ли светло-коричневого, — усеянное темными пятнышками разного размера. Неудивительно, что я ни разу раньше их не замечала: они почти сливались с песком. Наверное, вчера ночью, увидев, как я бездумно приближаюсь к этому месту, птица и начала так отчаянно кричать. Мне стало немного стыдно, и я, стряхнув песок с одежды, поднялась.

Вернувшись домой, я поспешно раскрыла атлас птиц и стала искать ту самую. Оказалось, что это малый зуек. Белая голова с двумя черными полосами, темные обводы вокруг глаз, желтые лапки — да, именно он. В книге говорилось, что это перелетная птица, которая появляется у нас только весной и осенью. Значит, это хрупкое создание пролетает тысячи, десятки тысяч километров, да еще и с такими же крошечными беззащитными птенцами?

Я снова вышла из дома и посмотрела в бинокль в сторону песчаной дюны у леса. Птица сидела на том же месте, на своей кладке. Я долго наблюдала за тем, как она сидит под палящим солнцем на песке, где нет ни единого намека на тень. И вдруг попробовала вслух повторить звуки, которые слышала прошлой темной безлунной ночью:

— Соп-соп, соп-соп.

А потом попыталась изобразить птицу:

— Пийон, пийон.

Повторив эти звуки несколько раз, я поймала себя на мысли: возможно, я начинаю понимать, что такое одиночество.

Когда я только приехала на необитаемый остров, мне казалось, что одиночество — это полная тишина. Состояние, в котором не слышно ничего, кроме звуков, созданных мной самой. Но я была неправа. У одиночества есть свой звук — это