Глава 17

Утро выдалось на диво ясное и солнечное. Не в пример моему настроению. Я проснулась ни свет, ни заря, долго ворочалась, а после лежала, глядя в потолок. Все о вчерашнем размышляла.

Щеки снова начинало припекать, едва в голове эхом отзывались слова Гаврилы. Обвинения! И как он только решить мог, что я с этим неведомым мне Шаховским связана?! Ума не приложу. Надо ведь этакую историю придумать! Да Гавриле бы книжки детективные писать, там бы точно убийца был не садовник…

В конце концов поднялась я разбитая и сердитая. Принялась по хозяйству хлопотать, уборка-то завсегда успокаивает. Постаралась переключить мысли незваные. Сегодня ж еще выжималку надобно установить в прачечной, опробовать ее, наконец.

Я, признаться, волновалась. Одно дело — самой проверять или барину показывать, который в прогрессе кой-чего смыслит. Другое — людям все и сразу напоказ выставить. А уж тем более бабам, которые всю жизнь руками белье выкручивают. Еще и относятся ко мне не шибко с доверием.

С такими мыслями смурными я и собралась. Перекусила, вышла из дому. Утренняя роса еще на травке серебрилась. Солнышко вот лица моего коснулось, теплое. Точно по щеке погладило и нашептало чего ласковое. Выдохнула я ему в ответ. Воздух-то до чего здесь вкусный!

Даже остановилась ненадолго, на лес глядя. Лето было в разгаре, листва сочная, зеленая, в утренних лучах еще ярче кажется. Кукушка где-то в глубине леса счет ведет. Дятел постукивает. Стрекозы, кузнечики. А вон и белокрылая бабочка-капустница. И такая эта природа яркая, первозданная, умиротворенная, но при том деловитая! И пчелки трудятся, и жучок-червячок каждый по своему делу ползет. У каждого своя роль, свое дело и место.

Вот и у меня таковое имеется! И мне то лучше известно, как и что мне благо принесет!

С таким настроем решительным я по дороге и двинулась. Настроение мое немного выправилось.

Подходя к прачечной уж издалека увидала массивную Гаврилину фигуру. Он стоял у двери, рядом на телеге — наша выжималка, укрытая рогожкой. Вот ведь как мысли сходятся. Только подумала, что надобно сегодня испытать ее, а он тут как тут.

Заметив меня, он кивнул, но вчерашняя хмурость с лица его не сошла. Эх, видать, до сих пор меня в шаховских заговорах подозревает.

Ну и ладно, пусть себе. Дело покажет, кто я такая.

— Доброе утро, — поздоровалась я, как ни в чем не бывало.

— Доброе, — коротко отозвался кузнец. — Семен Терентьевич передал повеление от барина — с машиной закончить. Чтоб к понедельнику о мельнице больше думать.

И в глаза смотрит. Хоть не отворачивается.

— А чего стоишь? Матрены Кузьминичны нет еще? — уточнила, заприметив, что дверь в прачечную заперта.

— Никого нет, час-то ранний. Ключи приказчик выдал, — он достал из кармана связку. — Мы с тобой первей установим, опосля уж и прачки придут, проверять будем.

Кивнув, я помогла снять рогожку. Наша отжимная машина предстала во всей красе — два валика из твердого дерева, обтянутых плотно, рукоять для вращения, механизм, чтобы двигалось все слаженно. Все это крепилось на крепкой деревянной станине.

Гаврила отпер дверь и вкатил тележку внутрь. Тут уж я огляделась, прикидывая, куда б ее половчее поставить.

— Давай вон там, — указала на свободный угол рядом с деревянной лавкой, где обычно складывали выжатое белье. — Чтоб сподручнее было.

Гаврила кивнул, и мы приступили к установке. Работа споро пошла. Я держала, направляла, а он крепил и подкручивал.

Гаврила все пыхтел себе под нос. Видно было, как ему не нравится то, что мы тут делаем. Да того распыхтелся, что я-таки не сдержалась:

— Ну что ты все вздыхаешь?

Он на меня взгляд поднял, свой этот фирменно-тяжелый, “хмф” выдал и все ж ответил:

— Да вот жили прачки без этаких нововведений, работали. А тут мы им такую приблуду водрузили.

Я аж фыркнула и хмыкнула разом. Он не просто меня за шпионку Шаховского принимает, так еще и самих моих изобретений не понимает. Спрашивается, а чего тогда перед барином голову мою светлую нахваливал?

— Гаврила, ты вот кузнец, — начала я терпеливо, — тебе легко говорить. У тебя руки сильные, они для такой работы созданы. А у баб прачечных? Видал, какие мозоли да трещины на руках? А спины как болят эти тяжести таскать. Поди выкрути покрывало с барского дивана! Его и в четыре руки поднять тяжко.

Он нахмурился шибче, но промолчал.

— А вот эта штука, — я погладила выжималку, — поможет и белье быстрее выжать, да куда суше, и женщинам здешним труд облегчить. Чем плохо?

— А чем хорошо, что баб без работы оставишь? — возразил он. — Ежели эта твоя машина сама все делать станет, прачек меньше понадобится.

Вот казалось мне, что он на моей стороне, а как теперь зароптал, так глаза и открылись. Я аж рот приоткрыла от удивления.

— Не оставлю я никого без работы, — настояла я уверенно. — Просто у прачек будет время и на другие дела. Может, они больше белья постирают. Или лучше его вываривать станут да выбеливать. Или на другое что сил хватит.

— Все-то у тебя просто, — головой покачал. — А я видал уж, как одни меньшие перемены, к другим, большим, приводят. И не всегда сие благо.

Я хотела его уверить, что прослежу, чтобы моя машина именно что на благо сработала, но тут дверь прачечной распахнулась и на пороге появилась сама старшая, Мартена Кузьминична.

Ну что ж… Здравствуйте.

Старшая остановилась в дверях. Лицо ее сперва показалось растерянным, видать не ждала, что дверь открытая, да еще и мы тут. А после как подобралась, как насупилась. Лицо ее строгое приобрело деловитое выражение.

— Это что здесь такое? — грозно вопросила она. — Что еще за диковина? И почему в прачечной моей кузнец орудует?

Я стойко выдержала ее первую атаку. Матрена женщиной была громкой, угрожающей, но ее натура мне уже стала понятна. Подмечала я и как она прачек меж работой распределяет, и как подсказывает как чего сподручнее. И как щелок разводит сама, чтобы ровно в той пропорции, что и белье отстирывает и руки до кости не разъест. И кипяток завсегда имелся, чтобы не в ледяной водице стирали. Так что может она и грозной была с виду, но о работницах под своим