Рыжая, с зелёными глазами, с улыбкой, от которой у него сердце заходилось. Стояла и таяла, как утренний туман, которого не бывает в середине лета. Он зажмурился, но образ не уходил. Тогда он открыл глаза и уставился в потолок, на тёмные балки, на паутину в углах. Ничего не помогало.

Забудь, — приказал он себе. — Забудь. Её нет. И не было. Была ложь.

Но забыть не получалось. Получалось только не думать. Не чувствовать. Не жить.

А мать уже строила планы, перечисляла, кого позвать на свадьбу, какое приданое дадут Злате, где поставят молодых — в новой горнице, которую пристроят к дому. Отец кивал, вставлял дельные замечания про лес, про доски, про то, что плотников надо нанимать хороших, не абы кого. Радослав улыбался и поддакивал, изредка поглядывая на брата.

Данияр сидел среди них — и был один. Совсем один. Даже Гаяна, которая ещё утром висела у него на шее, теперь смотрела настороженно, не понимая, что с братом. Она что-то спросила, но он не ответил, только кивнул. Она обиделась, надула губы и уткнулась в тарелку.

— Согласен, — сказал он ещё раз, когда мать спросила, не возражает ли он против того, чтобы сыграть свадьбу осенью, как только всё подготовят. — Делайте, как знаете.

Он сдался. Добровольно, без борьбы. Потому что бороться было не за что и не для чего. Любовь предала. Надежда умерла. Оставалась только жизнь — чужая, навязанная, пустая. И он согласился в неё войти. Как входят в холодную воду, зная, что будет больно, но другого пути нет.

За окном догорал летний закат. Солнце опускалось за лес, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Где-то там, в Низине, может быть, она смотрела на то же небо. Может быть, думала о нём. А может, и нет. Может, ей было всё равно.

Данияр отогнал эту мысль. Хватит. Всё кончено.

— Я согласен, — повторил он. — Согласен.

Мать радостно закивала, отец поднял кружку с квасом: «Ну, за доброе дело!» Радослав подхватил тост, Гаяна улыбнулась, уже забыв обиду. Все чокнулись, зазвенели кружками, и этот звон, весёлый, праздничный, показался Данияру похоронным.

Он поднял свою кружку, сделал глоток. Квас был холодный, терпкий, но он не чувствовал вкуса. Он не чувствовал ничего.

Забудь, — снова приказал он себе. — Забудь и живи.

Глава 24

С того дня, как Катарина ходила искать защиты в усадьбу и вернулась домой ни с чем, она словно растворилась в стенах. Она выходила только к ужину, да и то не всегда, а на семейные праздники и вовсе перестала появляться — ссылалась на нездоровье, на головную боль, на усталость. Мирослава сначала охала, вздыхала, присылала ей настойки и отвары, но Катарина только благодарила и снова запиралась в своей горнице. Она почти не разговаривала с мужем, не спорила, не просила — просто сидела у окна с шитьём или без него, глядя в одну точку, и ждала, когда день кончится.

Радослава это даже устраивало. Жена не лезла с расспросами, не требовала внимания, не плакала и не устраивала сцен. Сидит себе тихо — и пусть сидит. Главное, чтобы к ночи была в постели. А что у неё на душе — ему было всё равно. Жена как жена. Такая же, как все.

Вечером того же дня, Радослав возвращался домой в прекрасном расположении духа. Летнее солнце уже село, но воздух был ещё тёплым, напоённым запахами цветущих трав и нагретой за день земли. Где-то вдалеке лаяли собаки, в небе загорались первые звёзды.

Он только что обвёл вокруг пальца брата — того самого Данияра, который всегда был лучше, выше, любимее. И этот брат, такой сильный, такой уверенный, сейчас сидел под рябиной с лицом раздавленного человека. А он, Радослав, стоял над ним, рыдал в его сапогах, вымаливал прощение — и получил его. Брат обнял его, простил, назвал своим.

«Наши узы стали только крепче», — вспомнились ему слова Данияра.

Радослав усмехнулся, покачиваясь в седле. Узы. Крепче. Данияр думает, что они теперь ближе, чем когда-либо. А на самом деле он, Радослав, просто втёрся в доверие ещё глубже. И теперь никто, никто не заподозрит его ни в чём.

Конечно, унижаться было противно. Валяться в ногах, рыдать, целовать сапоги — бр-р-р. Но зато как сыграно! Самому понравилось. И главное — поверили. Все поверили. Отец молчит, мать смотрит с жалостью, Данияр обнимает. А правду, как всё было на самом деле, знает только он один.

От этих мыслей внутри разливалось тепло, сладкое, пьянящее. Он — хозяин положения. Он умнее всех. Он может всё.

Лошадь шла шагом, Радослав не торопился. Сумерки сгущались, но летняя ночь обещала быть тёплой и светлой. Где-то вдали, в деревне, пели девки, и их голоса, звонкие, задорные, плыли над полями.

И тут он увидел её.

Девушка шла по обочине, неся в руках узелок. Видно, с работы возвращалась — может, из сада, может, от скотины, может, с поля. Обычная, каких много. Но когда она подняла голову на стук копыт, Радослав замер.

Лицо. У неё было прекрасное лицо.

Таких лиц он не видел давно. Не то чтобы красивое — красивых он видел много. В этом лице было что-то другое. Правильные, тонкие черты: высокий чистый лоб, прямые брови вразлёт, точёный носик с лёгкой горбинкой, губы — яркие, полные, даже без румян и белил. А глаза — большие, серые, обрамлённые тёмными ресницами, глядели настороженно, но без страха. Смотрели прямо, чисто, как у ребёнка, который ещё не знает, сколько зла в этом мире.

И вдруг в голове у Радослава что-то щёлкнуло. Данияр, девушка, лето… Всё вдруг вспомнилось, нахлынуло, накрыло… Та самая тёмная волна, что поднималась в такие моменты, накрыла его с головой. Ты можешь всё, — шепнул внутренний голос. — Ты умнее всех, тебе ничего не будет. Бери, что хочешь.

Он осадил коня.

— Эй, — окликнул он. — Постой.

Девушка остановилась, сжала узелок крепче. В глазах мелькнула тревога, но лицо осталось спокойным.

— Чего тебе, господин?

Голос у неё оказался высокий, мелодичный — такой же красивый, как лицо.

— Далеко идёшь? — спросил Радослав, спешиваясь. — Одна, в темноте. Не боишься?

— Дело есть, — ответила она коротко. — Идти надо.

Он шагнул ближе. Она отступила.

— Не бойся, — сказал он, и голос его стал мягким, вкрадчивым. — Я не обижу. Как зовут?

— Богдана,