В небе зажглись первые звёзды, холодные, равнодушные. И где-то там, в темноте, в маленькой горнице, Катарина сидела у окна, глядя на эти же звёзды, и ждала. Не мужа — она ждала утра. Потому что ночью всегда было страшнее. А утром, может быть, она найдёт в себе силы жить дальше.

Глава 22

Зима прошла в ожидании. Долгая, снежная, она тянулась бесконечно, и Данияр считал дни, недели, месяцы до того часа, когда сможет вернуться. В казармах Сумерья было холодно, но он почти не замечал стужи — мысли его были далеко, в Калиновой усадьбе, у той самой рябины, где они поцеловались на рассвете. Весна пришла поздно, с затяжными дождями и грязью на дорогах, но он ждал.

И вот теперь, в середине лета, Данияр подъезжал к усадьбе в тот же час, что и год назад — когда солнце золотило верхушки деревьев и длинные тени ложились на дорогу. Только теперь он гнал коня не так отчаянно — в седле держался степенно, с достоинством воина, окончательно вернувшегося со службы. Год изменил его: он ещё больше возмужал, раздался в плечах, на скуле появился тонкий шрам, память о стычке с северными разбойниками. Движения стали увереннее, взгляд — твёрже. Двадцать четыре года — уже не мальчик, а мужчина, познавший цену жизни и смерти.

Но сердце билось чаще обычного.

Год. Целый год он ждал этого дня. Считал дни, ночи, недели. В походах, в ночных дозорах, в короткие часы отдыха — она всегда была с ним. Её лицо, рыжие волосы, зелёные глаза, тот поцелуй на рассвете. Он вспоминал, как пахли её волосы — травами и мёдом, как дрожали её губы под его губами, как смотрела она на него — с надеждой, с любовью. И каждый раз, вспоминая, он давал себе клятву: вернуться. Обязательно вернуться.

Чем ближе к дому, тем ярче становились воспоминания. Вот за этим поворотом они сидели на обрыве и смотрели на реку. Вот там, у старой рябины, он впервые взял её за руку. А вот здесь, на рассвете, покрытом туманом, он целовал её и клялся вернуться. Дорога была пыльной, разбитой за зиму, но он не замечал ни ухабов, ни жары. Только вперёд.

— Скоро, — шептал он, пришпоривая коня. — Скоро, любимая. Я вернулся.

Он не знал, встретит ли она его у ворот. Понимал, что не должна — она не невеста, не родня, ей не пристало стоять среди челяди. Но где-то в глубине души надеялся — вдруг выглянет из-за кустов, вдруг мелькнёт рыжим пятном среди яблонь. Сердце замирало от этой надежды и тут же пускалось вскачь, когда он представлял их встречу.

Ворота усадьбы были распахнуты — будто ждали его. Данияр въехал во двор, и сразу началась суета. Челядь высыпала навстречу, бабы заахали, мужики заулыбались, кланялись, крестились. Из конюшни выбежал конюх, принял Чубара под уздцы, что-то сказал, но Данияр не расслышал — взгляд его уже шарил по лицам, ища одно.

А на крыльце уже стояли свои.

Мать всплеснула руками, побежала к нему, забыв про степенность. Обняла, прижала к себе, заплакала.

— Сынок! Вернулся! Живой, здоровый!

— Живой, матушка, живой, — Данияр обнял её, чувствуя знакомый запах теста и мяты, но взгляд его уже скользил поверх материнской головы, ища среди встречающих одно лицо, одну фигуру.

Нет. Не видно.

Отец стоял на крыльце, как всегда, скрестив руки на груди. Но в глазах его, тёмных, усталых, как всегда было что-то тёплое. Кивнул коротко:

— Здрав будь, сын.

— Здравствуй, тятя.

Гаяна выскочила, бросилась на шею, повисла, как год назад.

— Даня! Данечка! Я так скучала!

— И я, сестрёнка, и я.

Данияр гладил её по голове, а сам продолжал шарить взглядом по двору, по саду, видневшемуся за амбарами. Где же она? Может, в саду работает, ещё не знает, что он приехал? Может, сейчас выбежит из-за яблонь, запыхавшаяся, радостная, с этим своим удивительным смехом?

Он даже подался в ту сторону, но мать удержала за рукав.

— Ты куда? Успеешь ещё нагуляться. Дай на тебя посмотреть!

— Да я просто... — начал он и осекся.

Потому что из-за амбара появился Радослав.

Брат шёл с распростёртыми объятиями, улыбался широко, радостно. Но Данияр на мгновение замер — что-то в этой улыбке показалось ему странным. Слишком широкая, слишком яркая, будто надета. Впрочем, он тут же отогнал эту мысль — брат есть брат, соскучился, небось, рад. Да и сам он рад. Не может быть иначе.

— Братец! — голос Радослава звенел счастьем. — Вернулся! А мы уж заждались!

Он подбежал, обнял крепко, хлопнул по спине. От Радослава пахло свежим сеном и чем-то ещё — может, хмелем, но Данияр не придал значения.

— Здорово, брат, — Данияр обнял его в ответ, искренне радуясь. — Как ты тут без меня?

— Да по-всякому, — Радослав отстранился, сияя улыбкой. — Работал, помогал отцу. Скучал, конечно. Ты рассказывай! Как служба? Как походы?

— Позже, — отмахнулся Данияр, хотя внутри уже закрадывалась смутная тревога. — Всё потом. Дай оглядеться.

Он снова обвёл взглядом двор, задержался на саде. Яблони стояли зелёные, в полном цвету, и воздух был сладким, густым. В сердце закрадывалась тревога — необъяснимая, холодная.

— А что... — начал он, но не договорил. Хотел спросить про неё, но при всех неудобно. Не о сезонной же девке при челяди спрашивать.

Радослав перехватил его взгляд, и что-то мелькнуло в серых глазах — быстро, неуловимо, будто тень пробежала. Но тут же исчезло, сменилось всё той же радостной, чуть натянутой улыбкой.

— Ты проходи в дом, братец, — засуетился он. — Мать пирогов напекла, ужин готовит. Отдохни с дороги.

— Да, да, — подхватила мать, беря Данияра под руку. — Пойдём, сынок. Успеешь ещё, всё успеется.

Она повела его в дом, а Данияр на мгновение обернулся. Радослав стоял на крыльце, всё так же улыбаясь, и смотрел ему вслед. Солнце светило ему в спину, и лицо его было в тени — не разобрать выражения. Но что-то в этой неподвижной фигуре, в этой застывшей улыбке заставило Данияра поёжиться.

Он отвернулся. Мысли его были далеко, там, за садом. Он думал о ней. Думал, что сейчас поест, поговорит с отцом и сразу побежит в сад, к рябине. Может, она там? Может, ждёт? Он почти физически чувствовал, как бьётся её сердце. И улыбнулся своим мыслям.