Но сотрудники научились: во время обеда, когда Рузвельт набивал рот, они заговаривали, и он не успевал увести разговор – ему приходилось их выслушать.

Он принял китайского посла, затем занялся приятным делом. Президент был филателистом. Каждое воскресенье ему присылали из Государственного департамента марки, срезанные с поступавшей со всего мира почты. Он вооружился лупой, подвинул поближе альбом и каталог.

Рузвельт заканчивал обед, когда позвонил морской министр Фрэнк У. Нокс:

– Господин президент, похоже, японцы атаковали Пёрл-Харбор!

– Нет! – вырвалось у Рузвельта.

Рузвельт связался с губернатором Гавайских островов Джозефом Б. Пойндекстером.

– Японские самолеты над нами! – подтвердил губернатор.

Рузвельт быстро справился со своими эмоциями. Это была его характерная черта. Он с величайшим спокойствием встречал самые ошеломительные известия. Если дела были особенно плохи, он напоминал айсберг: никаких эмоций.

Рузвельт вырос в атмосфере любви – сын престарелого миллионера и матери, которая посвятил себя сыну. Его мать учила, что он – центр вселенной и солнце вращается вокруг него. Эта уверенность никогда не покидала Рузвельта. Иногда он, похоже, верил и в свое бессмертие.

Поток генералов, адмиралов и политиков хлынул в Белый дом. В 20.30 Рузвельт провел заседание правительства. Собрались все министры, пришлось принести дополнительные стулья.

– Вчера я отправил последнее послание императору Хирохито, – рассказывал Рузвельт. – Сегодня японцы должны были дать ответ на нашу ноту. Но они позвонили в Государственный департамент уже после атаки на Пёрл-Харбор… Потери, мне очень прискорбно говорить об этом, крайне высоки… Я не знаю, что там сейчас происходит… Мы потеряли там большую часть наших боевых кораблей.

Председатель Сенатского комитета по иностранным делам демократ Том Т. Коннэли из Техаса с багровым от гнева лицом обратился к Рузвельту:

– Как это могло случиться, что они уничтожили наши корабли в Пёрл-Харборе, словно хромых уток на охоте? Как им удалось поймать нас со спущенными штанами?

– Я не знаю, Том, – ответил президент, – я просто не знаю. На Тихом океане началась война. И мы на войне. Мы задушим Японию…

Когда все разошлись и остались только ближайшие сотрудники, он, вспомнив, сколько американских самолетов было уничтожено в ангарах, стукнул кулаком по столу:

– На земле, Боже мой, на земле!

Адмирал сбит

Позор Пёрл-Харбора разбирали впоследствии восемь различных комиссий. Самую серьезную работу проделал уже после войны Конгресс Соединенных Штатов. Страна желала знать: как мог президент Рузвельт, имея такой объем информации, допустить подобное? Даже возникло такое предположение: он прекрасно понимал, к чему идет дело, но специально позволил японцам нанести первый удар, дабы получить желанный повод вступить во Вторую мировую войну. Ведь американцы читали переписку японского Министерства иностранных дел с посольством в Вашингтоне.

Еще 14 февраля 1941 года Рузвельт принял нового японского посла адмирала Китисабуро Номура, с которым был знаком с Первой мировой. Предполагал, что сможет беседовать с ним довольно откровенно, и это поможет наладить отношения двух стран. Но, прочитав перехваченные американскими дешифровщиками секретные телеграммы японского министра иностранных дел Ёсукэ Мацуока, президент понял, что это невозможно.

Немецкий поверенный в делах Ганс Томсен узнал, что американцы взломали японские коды. Как это произошло? Материалы перехвата читали всего несколько человек, но один из них опрометчиво поделился секретом с близким другом. А тот получал деньги от немцев… Томсен уведомил адмирала Номура. И 20 мая японский посол телеграфировал в Токио: «Я узнал, что американцы читают один из наших кодов, но мне не удалось выяснить какой». Но в Токио высокомерно считали, что их коды взломать невозможно, поэтому американцы могли и дальше читать переписку. Однако среди множества перехваченных телеграмм Пёрл-Харбор почти не упоминается. Меньше всего можно было предположить, что удар будет нанесен здесь. Китисабуро Номура после войны жаловался, что он был «самым неинформированным послом в истории».

Бытует еще одно предположение. Британский премьер-министр Уинстон Черчилль знал, что японцы готовят удар по американскому флоту. Но сознательно не предупредил Рузвельта… И это далеко от истины. Напротив, меньше всего Черчиллю хотелось, чтобы Соединенные Штаты втягивались в войну с Японией, потому что это отвлекало силы американцев от европейского направления…

Франклин Рузвельт выступил на объединенном заседании обеих палат Конгресса. Он назвал нападение на Пёрл-Харбор «днем, который войдет в историю как символ позора». Конгресс объявил Японии войну. Во Второй мировой погибнут 407 316 американских солдат и офицеров.

После Пёрл-Харбора все японцы в Америке испугались – особенно много их жило в Калифорнии. 70 тысяч имели американское гражданство, еще 40 тысяч рассчитывали его получить. Никто из них не желал победы Японии. Все понимали: в любом случае им не поздоровится. В Токио их считали предателями, ведь они покинули родину. А теперь вся Америка возненавидела японцев. Патриотически настроенные владельцы баров и аптек вывешивали объявления «Охотничий сезон на японцев открыт. Лицензии выдаются в неограниченном количестве». Газеты именовали японцев «маленькими желтыми людьми, которые хотят украсть нашу Калифорнию». После начала войны в японских кварталах ввели комендантский час. Вокруг кричали, что все японцы – шпионы.

Генерал Джон Л. Деуитт, начальник Западного командования обороны, представил военному министру доклад: «Японская раса – это раса врагов Америки. Хотя многие американцы японского происхождения во втором и третьем поколении родились на территории США, получили американское гражданство и американизировались, их верность своей расе осталась неизменной. Судя по некоторым признакам, они организованы и в нужное время готовы к согласованным действиям».

19 февраля 1942 года президент Рузвельт подписал указ, который предоставил военному министру право выселять любого гражданина США и иностранца из районов, важных в стратегическом отношении. Всех японцев, даже тех, кто уже получил американское гражданство, отправили в лагеря. Агенты Федерального бюро расследований, полиция и солдаты врывались в дома, отбирали радиоприемники и фонари – считалось, что японцы подают сигналы вражескому флоту. Потом всем было приказано собрать вещи и грузиться в специальные поезда. Лагеря назывались «переселенческими центрами». Несколько лет японцы провели за колючей проволокой, в плохо сколоченных тесных бараках, охваченные постоянным страхом.

При этом немало американцев японского происхождения служили в военной разведке на Тихоокеанском театре военных действий. Это были дети японских эмигрантов. Называли их нисэй – второе поколение. Они занимались прослушиваем телефонных разговоров офицеров императорской армии, перехватом радиопередач, переводом захваченных документов и допросами пленных.

Генерал-майор Чарлз Э. Уиллоуби, начальник разведки у Дугласа Макартура, сказал:

– Один нисэй стоит целого пехотного батальона…

Рузвельт сразу предупредил американцев, что Япония – не единственный враг:

– Мы намерены покончить с угрозой со стороны Японии. Но мы мало чего этим добьемся, если остальной мир будет находиться под пятой Гитлера и Муссолини.

Через 4 дня после Пёрл-Харбора, 11 декабря 1941 года, в Берлине имперский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп вызвал