буквально через несколько секунд ситуация повторилась. С третьей попытки Шуберта прервали, а заключенную пригласили подойти ближе. Она ступала слегка заторможенно. Дойдя до пюпитров, она осторожно оправила одежду и заявила, что хочет спеть кое-что свое. Она украдкой взглянула на отца, и тот кивнул в ответ. Тогда женщина запела приятным голосом, вполне попадая в ноты. Другие слушательницы и выступавшие музыканты захлопали ей. Она несколько раз поблагодарила публику и прошлась взад-вперед, не решаясь вернуться на свое место и не желая покидать сцену. Ее песня была о птицах в небе.

Я с изумлением узнал, что наркотики почти всегда попадали в тюрьмы через родственников заключенных. Выяснилось, что многие посетители во время визитов умудряются заключать сделки. Осужденный родственник выступал в таких случаях посредником: в тюрьме за грамм кокаина можно было выручить куда больше долларов, чем на улице; лекарство по цене золотого кольца; немного марихуаны в обмен на те деньги, за кото-рые продашь остальную. Охранники участвовали в торговом обороте. Получая комиссию с каждой контрабанды, они смотрели на все сквозь пальцы и пропускали товар.

В доме престарелых в Бурзако меня поразил царивший там холод. У музыкантов немели пальцы. Несколько раз пришлось прервать концерт из-за жуткого приступа кашля у кого-нибудь из стариков, которому требовалось срочная медицинская помощь. Старики хлопали в ладоши, словно дети, восторженно переговариваясь и беззубо улыбаясь. Еще один концерт проходил в приюте для бездомных матерей, неуютном месте почти без мебели. Мало кому из женщин удавалось спокойно слушать: кто-то вставал и в такт музыке укачивал рыдающего младенца; кто-то отходил к столику в глубине зала, чтобы поменять ребенку подгузник; кто-то, задрав ветхую ночнушку и обнажив исхудавшие груди, принимался кормить дитя, напевая под нос.

Но если бы мне пришлось выбирать что-то одно, думаю, я бы выбрал концерт в исправительной колонии, где выступал гитарный дуэт.

Здание колонии, окруженное садами, выглядело вполне уютно. Однако, оказавшись внутри, мы увидели решетки и ряды блоков, мало чем отличавшихся от обыкновенных тюремных камер. Нас провели по достаточно просторному коридору, где вполне хватало естественного света. Мы тут же свернули в коридор потемнее и поудушливее. Оттуда прошли в небольшой зал со столами, стульями и решеткой у задней стенки. Решили было, что концерт пройдет там. Но охранник пошел дальше, остановился у решетки в конце зала и отодвинул ее в сторону, открывая спрятанный за ней темный проход. Мы шагнули на ту сторону, и решетка у нас за спиной тут же захлопнулась. Охранник сказал сквозь прутья: Если что, зовите. И, не дожидаясь ответа, вернулся в зал. Впервые с того момента, когда я начал сопровождать отца на концертах, я уловил в его взгляде замешательство и тревогу. Никто не предупреждал, что все будет так. Расстояние словно упразднилось: мы четверо теперь сами оказались в исправительной тюрьме.

Едва только наши глаза попривыкли к полумраку, мы смогли разглядеть камеры с распахнутыми дверьми. В каждой виднелось по силуэту. Постепенно силуэты приближались. Они усаживались на полу, прямо рядом с нами. Всем этим мальчишкам с серьезными и угрюмыми лицами, по моим подсчетам, было лет четырнадцать-шестнадцать. Мои одногодки, но на деле — совсем другого возраста. Я подумал, что должен казаться им нелепым. Понурившись, я сел в противоположном углу, как можно ближе к отцу, и оперся спиной на прутья решетки.

Отец прокашлялся, потирая руки, и поприветствовал публику. Гитаристы, воспользовавшись паузой, достали инструменты. Затем отец попытался пошутить, и кто-то рассмеялся. Гитаристы начали разыгрываться. Воцарилось выжидательное молчание. И тогда заговорила музыка. Аутентичная аргентинская музыка: милонги, видалитас, гатос, чамамес. У заключенных спрашивали, откуда они родом, и музыканты играли музыку тех краев. Переносили слушателей на родину. Те раз за разом просили сыграть на бис. Так я понял, что музыка — это не столько место, сколько вид транспорта.

64

В памяти у меня хранится партитура. Еще до рождения, у выхода из чрева этого мира, я слушал музыку. Мама ходила на репетиции; живот у нее раздуло, а ступни горели от нетерпения. Я двигался внутри, неуклюже приплясывая в заданном режиссером ритме, искал самую удобную позу, чтобы слушать. Теплые стены моего дома из плоти и крови вибрировали от звучания инструментов, маминого дыхания и моих будущих мыслей. О чем нам думается до рождения? На что похожи эти мысли: на долгую, одиноко звучащую глухую ноту? На паузу занесенного смычка, который вот-вот коснется струн? Или же на звучное молчание, наполненное смыслом?

За месяц до моего рождения маме пришлось покинуть концерт во время антракта из-за моих настойчивых перкуссий. Критический момент настал в процессе исполнения «Дон Жуана» Штрауса, сочиненного им в двадцать четыре года. Столько же было тогда и моей маме. Видимо, ритмичность и контрастность этой симфонической поэмы пробудили во мне желание вырваться наружу. То были самые необычные шестнадцать минут в маминой музыкальной карьере. На некоторых тактах ей казалось, что придется отодвинуть пюпитр и родить меня прямо посреди сцены. Что, в общем, не так уж плохо. Тогда у этой истории было бы совсем иное начало.

Мои первые воспоминания о движении — точнее, о передвижениях по дому — связаны с репетициями квартета, в состав которого входили мама, скрипачка Марсела, пианистка Лукреция и французский виолончелист Андре. Вчетвером они собирались и репетировали каждую неделю. А я хорошенько разгонялся, толкал по коридору трехколесный велосипед и барабанным грохотом прокатывался по комнате. Музыканты испуганно озирались, а мой трехколесный велосипед тем временем проносился у их ног, огибал пюпитры и исчезал из виду. Мама пожимала плечами, смиренно улыбалась и спрашивала: С какого момента повторим?

Детство связано также с папиными выступлениями в составе оркестра имени Хуана де Диоса Филиберто или его уроками музыки. Вот он жестикулирует перед сотнями детей, словно дирижируя целой семьей. Вот сжимает гобой, готовясь дуть. Вот сидит возле лампы, опустив голову и натачивая тросточки. Пронзительный папин свист, прокуренные мамины напевы. Целый оркестр вращается на пластинке, звук радио наводняет кухню. Мой брат, метр с кепкой, танцует в обнимку с неким господином Бетховеном: у Диего в четыре года была привычка танцевать голышом при первых звуках какой-либо симфонии.

Когда линии в нотном стане разошлись и все пошло не по нотам, мама решила музыкой попрощаться со своей страной. Музыкой о стране. Незадолго до переезда в Испанию, осенью 91-го года, она заперлась в студии звукозаписи с пианисткой Снейдер. Там они вдвоем, Галан и Снейдер, записали небольшой альбом под названием «Аргентина. Ее музыка». Пишу это и понимаю, что название куда неоднозначнее, чем