защищал советское правительство, апеллируя к понятию малого зла, каковым считал излишек авторитаризма (что, вне сомнения, не одобрял) при условии равного распределения богатства. Рубен не признавал легитимность сталинского правительства и утверждал, что средства всегда указывают на цель. Оба разделяли несбыточные фантазии когда-нибудь повидать Москву.

Подозреваю, дядя Мартин вернулся в Буэнос-Айрес, чтобы уехать оттуда по собственной воле. Уехать самому, чтобы никто его не гнал. Ностальгия Мартина менее походила на желание вернуться, чем на желание уехать. Первая эмиграция, казалось, запустила в нем какой-то механизм бродяжничества, разбередивший не только страсть к путешествиям, но и привычку переезжать часто и импульсивно. Каждый новый дом становился для Мартина не столько местом отдыха, сколько началом новой диаспоры. Вернувшись из Сан-Паулу, он временно поселился у нас. Он рано вставал, завтракал вместе со мной, а затем поднимался на крышу рисовать. Туда долетали приглушенные звуки с проспекта де Индепенденсиа, и солнце отражалось от алюминиевого покрытия пола. Иногда по вечерам я увязывался за ним, понапрасну обещая, что не буду мешать. Я обожал его безумные высказывания, а его, наверное, забавляли мои попытки отыскать в этих высказываниях какой-нибудь смысл. Помимо иллюстраций для «Эль портеньо» — журнала, который начал выпускать Мигель Брианте[67], Мартин упражнялся в написании картин в стиле Пикассо. Одну из них — геометрических обнаженных, он, уезжая, подарил нам. В карандашном посвящении на обороте холста он советовал мне как следует ухаживать за звездами, которые я считаю. Не знаю почему, но эта картина глубоко меня поразила. Про какие именно звезды он говорил? И как их считать? Мне захотелось подражать дяде, так что однажды, обзаведясь кисточками и тюбиками с темперой, я что-то накалякал на обороте его картины. И мне даже приснилось, что баба Лидия, нахмурившись, разглядывает мою мазню.

Дед Рубен писал академически простые полотна. Живопись он воспринимал скорее как ремесло, нежели как поиск. Несмотря на проповедуемый им оптимизм, в его мазках ощущалось что-то беззащитное. Особенно хорошо я помню одну картину, на которой мужчина ведет ребенка по пустой дороге к цирковому шатру. Вместо детского ликования это изображение внушало мне какое-то смутное отчаяние. Возможно, глядя на пустынную тропинку, я воображал, что в цирке никого нет. Отец, сын и брошенная игра. Та картина не один десяток лет провисела в доме дедушки Хасинто и бабушки Бланки. Думаю, увидев ее сейчас, я бы понял что-то, ускользавшее от меня в детстве.

Вскоре после того, как Альфонсин стал президентом, дядя Мартин обосновался в студии в Сан-Тельмо. Время от времени беспокойный призрак двоюродного деда Окея забирался туда через окно. Метался по дому туда-сюда, словно в ожидании кого-то опаздывавшего, а потом исчезал. Поначалу Мартина тревожили эти визиты, но вскоре он почувствовал, что через окно к нему проникал холод, а не страх. В то время он наконец организовал свою первую выставку в родном городе. Он сотрудничал с «Кризисом», рисовал для «Аргентинского времени» и «Конца века»: за каждым из названий — история эпохи. Мартину пришло в голову организовать коллективную выставку в прачечной в центре города (творческий процесс: запачкать, вычистить, отжать, вновь запачкать). Он общался с такими видными современниками, как Мартин Капаррос или Алан Паулс, книги которых мне доведется прочитать позже. Во время гиперинфляции, после разгрома Альфонсина, бóльшая часть его проектов заглохла. Делия и Маурисио предложили сыну вернуться в Сан-Паулу. Он слушал их, соглашаясь со всеми доводами, но оставался. Проведя некоторое время на Кубе в очередном приступе кочевнической ностальгии, Мартин вернулся в Аргентину. Тогда он познакомился со своей первой женой Лаурой, фотографом, и они уехали в горы Кордовы[68]. Возможно, чтобы наконец зажить с открытым окном.

Из-за финансовых трудностей у Рубена и Пороты родился только один ребенок. Девочка получила имя, одновременно напоминавшее о радуге и радужке: Ирис[69]. Мать хотела обучить ее шить, чтобы она рано овладела мастерством; отец хотел обучить ее рисовать, чтобы та никогда не чувствовала себя одинокой. Оба были твердо убеждены в правильности своих намерений. Летом после рождения дочери они на неделю поехали отдохнуть, чтобы Ирис увидела море. Интересно, какие воспоминания останутся у того, кто увидел море прежде, чем узнал его имя? Кисточка может служить веслом.

Пожив какое-то время в горах, посвятив себя конструированию странных электромеханических объектов, Мартин вернулся туда, откуда всегда сбегал. В Буэнос-Айресе родилась его старшая дочь Виолета. Виолета, синестическое имя: цвет и цветок[70]. Новорожденная не успела как следует надышаться родным городом: приняв участие в выставке, организованной Мигелем Брианте, Мартин решил обосноваться в Сан-Паулу. Хотя тогда я этого не знал, мои родители тоже начинали готовиться к отъезду из страны. В одном рассказе Брианте, прочитанном мной вскоре после, я подчеркнул фразу, которая не дает мне покоя и по сей день: «Быть и выйти звучало одинаково». Кисточка может пустить корни.

61

Встретились мы по воле случая. Со времени нашей последней встречи прошло три года. Я шел от бабушки Дориты в сторону улицы Либертад, когда вдруг меня вырвал из мыслей бронзовый отблеск. Она шла погруженная в себя, словно прокручивая в голове какую-то песню. Не видя меня. А я ее увидел. Увидел, как она приближается. Это была она. Ариадна. Моя рука, опередив меня самого, тронула ее за плечо, прежде чем я успел сообразить. Ариадна подняла голову, слегка свела яркие брови, сощурила темные глаза и расплылась в улыбке, словно вдруг зажгла фонарик. Едва поздоровавшись, она тут же подхватила меня под локоть. И мы пошли в сторону ее дома, словно заранее условились.

Мы еще не стали взрослыми, но что-то уже определилось в наших телах и сквозило в движениях. Ариадна пригласила меня войти. Я вновь прошел теми же коридорами, теперь казавшимися узкими. Мы уселись на диван. Пили чай из тех же самых чашек. Ее родители возвращались поздно. Сестра куда-то ушла. Ариадна разулась, и я рассматривал ее загрубевшие пятки, прошедшие немалый путь. Мы проговорили несколько часов. Голос у меня не дрожал. Страх оставался все тем же, но теперь служил мотором. Словно под гипнозом я признался ей в былых чувствах. Рассказал все, о чем мечтал лето за летом. Признался, что посвятил ей пошлые стихи, которые, по несчастью, все еще помнил, например, одно, начинавшееся так: «В присутствии рыжей девушки свет навсегда угасает», в котором нагромождались чудесные минералы, алые песчинки и прочий стыд. Ариадна слушала меня, и ее веснушки трепетали.

Тем вечером я узнал две вещи. Что Ариадна всегда тайно разделяла мои чувства, мое бессильное