к ван Рибику в комнату? Что именно ей известно? И что связывало ее и этого типа? Перед глазами так и стояла картина – Кэт в объятиях голландца.

Когда я вошел в спальню, хирург осматривал бедолагу Нонтона: раненого уложили на кровать и распахнули на нем рубашку. Нонтон охал, когда пальцы врача касались его раны. Солдаты со свечами стояли по обе стороны кровати. Тело ван Рибика лежало у стены, накрытое одеялами. Насколько я мог судить, все осталось на своих местах.

– Как он? – спросил я хирурга.

– Клинок не задел ни сердце, ни легкие, – ответил врач, не поднимая головы. – Если обойдется без заражения крови, его жизни ничего не угрожает.

– Слава богу, – произнес я. – Раненого можно перенести? Ему ведь не очень худо?

Врач фыркнул:

– Больной только что требовал вина.

Медик выпрямился и отвернулся, чтобы вытереть руки полотенцем. Солдаты отошли от кровати. Я сел рядом с Нонтоном и взял его за руку.

– Вы скоро поправитесь, – нарочито бодрым тоном пообещал я. Затем наклонился и шепнул ему на ухо: – Не говорите, что видели здесь женщину.

Нонтон перестал стонать.

Я встал и громко произнес:

– Сэр, я не забыл, что должен вам херес. Кажется, три бутылки? Нет, больше – четыре. Как только вы достаточно окрепнете, с радостью разделю их с вами.

В темноте блеснули зубы. Нонтон глядел на меня с широкой улыбкой.

На то, чтобы сообразить, как вынести раненого из комнаты, ушло некоторое время. Наконец двое солдат сцепили руки и на этом импровизированном сиденье потащили свою ношу вниз по винтовой лестнице. Наконец стоны бедолаги стихли. У двери внизу его ожидали носилки, а в комнате хирург проследит, чтобы Нонтона благополучно уложили в постель. Врач поговаривал о том, чтобы дать ему лауданума.

Я остался наедине с телом ван Рибика. В помещение принесли около полудюжины свечей, и теперь здесь стало светлее. Все это время мне было так холодно, что меня била дрожь: так часто бывает с человеком, избежавшим опасности или пережившим сильное волнение, а на мою долю нынче выпало и то и другое. Я пожалел, что никто не развел огонь в камине. Меня трясло так сильно, что я стянул с трупа два одеяла и завернулся в них сам.

Только тогда я заметил вторую дверь: до этого ее заслоняла открытая дверь, ведущая на лестницу. Эта дверь была намного меньше. Она вела в узкий коридор, где я увидел встроенный в толстую каменную стену нужник. Однако коридор тянулся дальше, заканчиваясь тупиком. Я поднял свечу и при ее свете рассмотрел перегородку из досок, недавно обработанных тесаком. Раньше на этом месте была дверь: на стене остались металлические штыри, на которые крепились петли.

Выше уровня моих глаз в перегородке было просверлено отверстие. Судя по россыпи опилок на полу, его проделали совсем недавно. Что это, потайной глазок? Я мог бы в него заглянуть, только встав на табурет, однако ван Рибик был значительно выше меня.

Одна загадка разрешилась: так вот почему голландец настаивал, чтобы его переселили именно в эту комнату. Он хотел видеть и слышать все, что происходит за перегородкой. Я вернулся в спальню, где лежало тело. Моя дрожь несколько унялась, хотя мне по-прежнему было очень холодно. Я принялся методично осматривать комнату, начав с кровати. Я снял с нее постельное белье на случай, если ван Рибик устроил тайник в матрасе. Потом заглянул в сундук, но тот оказался пуст, если не считать черной широкополой шляпы.

Рядом с сундуком на полу стоял саквояж. Поставив его на кровать, я расстегнул ремешки и перевернул сумку. На матрас посыпались рубашки, галстуки и чулки. Затем из саквояжа вывалился пистолет в деревянном футляре, внутри которого также имелись форма для литья пуль и запас пороха. На дне саквояжа, в пришитом сбоку укромном кармане, обнаружились бумаги, перевязанные лентой.

Развязав ленту, я разложил их на сундуке. Почти все документы были на голландском. Видимо, письма или докладные записки. На одном листе я заметил имя господина Алинка из Остин-Фрайерс и отметки о неких денежных суммах. Две бумаги оказались на французском: это были верительные грамоты на имя месье Жолье с намеренно неразборчивой подписью представителя герцога Орлеанского. На обоих документах красовались внушительные крупные печати – очевидно, поддельные.

Более ничего в саквояже не было. Я испытал облегчение, не найдя никаких изобличающих писем от Кэт.

Теперь оставалось осмотреть лишь само тело. Подобная задача отнюдь не вызывала у меня энтузиазма, однако тут уж ничего не поделаешь. Я опустился на колени. Ван Рибик лежал на спине. Все его мышцы расслабились, а от бриджей исходил отвратительный запах. Глаза ван Рибика были открыты. В сиянии свечи они выглядели пустыми и мутными. Я дотронулся до его щеки; тело уже начало остывать. Рот голландца был открыт. Он недавно побрился – видимо, для того, чтобы светлая щетина на смуглой коже не вызвала подозрений. Без парика сразу было заметно, что этот человек искусственно придавал лицу смуглый оттенок.

Пять минут спустя я присел на корточки и стал изучать свои находки. Кожаный футляр, а внутри нож с рукояткой из слоновой кости. Кошелек с серебряными и двумя золотыми монетами. И все.

Я вытряхнул деньги из кошелька, удивившись, что их так мало. Золотые монеты – голландские дукаты, точно такие же я отыскал в доме госпожи Коннолли у пристани Паддл-Уорф.

В кошельке лежало что-то еще. На дне в шве застрял скомканный клочок бумаги, который под монетами не было видно. Достав обрывок, я развернул его. Судя по неровному краю, его оторвали от большого листа. Заметив в углу рисунок, напоминающий знак торговца, я поднес бумагу к свече и разглядел знакомые ступку с пестиком, нарисованные от руки чернилами и обведенные неровным полукругом. Эмблема господина Трамбалла, аптекаря с Кок-лейн.

Так, значит, ван Рибик ходил туда? Надо думать, за мышьяком.

Я перевернул бумажку. На обратной стороне было что-то накалякано впопыхах – писавший так торопился, что размазал чернила. Сверху я разобрал букву «К», а внизу – «Д». Их соединяла волнистая линия. Справа от нее, ближе к букве «К», я заметил «С», соединенную с длинной вертикальной чертой короткой горизонтальной.

Пламя свечей затрепетало на сквозняке. Буквы расплывались и подрагивали, будто под водой.

«К, Д и С, – повторял я про себя. – Что бы это значило?»

Мой уставший ум погрузился в полусонное состояние, а когда вышел из него, у меня в голове вдруг загадочным образом возникли три названия и я вспомнил, как в минувший понедельник встретился с господином Фэншоу в гавани Дувра.

Кентербери.