крайней необходимости, дать этому человеку то подлинное, что в нём и впрямь было, — ум, опыт, выучку, — и утаить лишь одно, главное, неизъяснимое: откуда всё это в двадцатидвухлетнем лейтенанте. На том и держаться.

— Садитесь, — сказал наконец хозяин кабинета. Голос был негромкий, ровный, без нажима — голос человека, которому не нужно повышать тон, чтобы его слушали. — Бумаги ваши я смотрел. И отзыв смотрел. И дело ваше — то, особистское, — тоже смотрел.

Он положил ладонь на тонкую папку.

— Вас многие полагают подозрительным, лейтенант. Слишком много знали до войны. Слишком удачно вышли. Слишком хорошие трофеи. — Он чуть помолчал. — А я вот что скажу. Подозрительный — не значит виноватый. В нынешней мясорубке, где гибнут миллионы, человек, который думает, видит наперёд и выходит живым оттуда, откуда не выходят, — это не обязательно враг. Это, может статься, как раз то, что нам позарез нужно. Редкое. — Тёмные внимательные глаза остановились на Воронине. — Вот я и хочу понять, что вы такое. Сами. Без бумаг.

И начал спрашивать.

Спрашивал он не так, как Семёнов, — не загонял в угол, не ловил на противоречии. Он давал задачу. Клал перед Ворониным карту, обстановку, и спрашивал коротко: что бы вы тут делали? Где у них слабо? Куда бить малыми силами, чтобы вышло больно? Это был не допрос — это был экзамен по ремеслу, и экзаменовал мастер. И Воронин, чувствуя азарт и опасность разом, отвечал — точно, дельно, по существу, давая ровно столько ума, сколько было правдоподобно для бывалого разведчика, и ни каплей больше; обрубая там, где знание из будущего так и норовило подсказать слишком много, слишком точно. Он шёл по лезвию: показать себя стоящим — и не показаться невозможным.

Раз Судоплатов положил перед ним карту с обстановкой — не учебную, настоящую, с реальными частями и реальными стрелами — и спросил коротко: вот участок, у немца тут тыловые коммуникации, мост, склады; будь у тебя малая группа, без поддержки, без связи, — куда ударишь и зачем? И Воронин, едва глянув, охватил всё разом, как охватывал всегда: и где у немца тонко, и где жирно, и где ударить так, чтобы малой кровью наделать большого шуму. Но выложил не всё. Назвал верное решение — мост, узел, такую-то ночь, — обосновал толково, по-разведочному; а то, что видел дальше и вернее, чем положено бы видеть с одного взгляда, придержал, оставил при себе, чтобы не блеснуть чрезмерно. Судоплатов выслушал, помолчал, потом сдвинул карту и положил другую, посложнее. И ещё одну. Это был уже не разговор, а настоящий экзамен — долгий, выматывающий, — и Воронин понимал, что от каждого его ответа зависит, откроется ли перед ним та дверь, к которой он шёл с самой весны, или захлопнется навсегда.

На одной из карт Судоплатов будто невзначай оставил ловушку: участок, где сам собой напрашивался удар по складам, а верным было другое — не по складам, а по единственному мосту, через который эти склады только и питались. Воронин увидел подвох сразу и сказал прямо: бить по мосту, склады возьмутся сами. Судоплатов задержал на нём взгляд чуть дольше обычного, ничего не ответил и сдвинул карту. Но Воронин понял: попал. И понял другое — что эту ловушку клали не ему первому и что многие на ней спотыкались.

Это была, пожалуй, самая тонкая работа из всех, какие ему доводилось делать на двух его войнах. Ответишь слишком тускло — и незачем было звать, спишут в обыкновенные, отправят назад в линейную часть, и прощай дорога наверх, прощай дело, ради которого всё затевалось. Ответишь слишком ярко, слишком точно — и тот же безжалостный ум, что сейчас тебя экзаменует, насторожится: откуда у пехотного лейтенанта из-под Брянска штабная зрелость, оперативное чутьё, взгляд, какой даётся лишь годами академий да большой практики? И Воронин балансировал на этой бритве, фразу за фразой, отмеряя свой ум аптекарски точно: вот здесь блеснуть — а здесь притушить; вот тут договорить мысль до конца — а тут оборвать, будто не хватило знаний; вот это назвать — а об этом, что знал куда вернее, смолчать, будто и не догадывался. Пот выступал у него под гимнастёркой, хотя в кабинете было прохладно.

* * *

Судоплатов слушал, изредка задавая короткий уточняющий вопрос, и по лицу его нельзя было прочесть ровно ничего. Он не хвалил. Не кивал одобрительно. Не подавал ни единого знака, что ответы хороши. Он вбирал, взвешивал и оставлял своё мнение при себе — и эта непроницаемость была мучительнее всякой брани.

Под конец он задал вопрос, который Воронин про себя и ждал, и опасался, — задал буднично, глядя не на него, а на карту:

— Война эта, лейтенант, будет долгой. И вестись будет не только в окопах. В тылу у немца — в лесах, на дорогах, на его коммуникациях — нужны люди особого склада. Не герои-одиночки, нет. Думающие. Те, кто, оставшись без связи и приказа, не растеряется, а сам сообразит, что делать, и сделает. Малыми группами, своей головой, на свой страх. — Он наконец перевёл взгляд на Воронина. — Вы из таких, как мне доложили. Так ли это?

И Воронин внутренне замер, потому что человек этот, не ведая того, описывал сейчас его, Воронина, судьбу — ту самую, к которой его и несло через всю эту войну: леса, малые группы, диверсии в тылу, своя голова вместо приказа. Кольцов весной говорил почти теми же словами. А теперь то же самое говорил человек, который всё это и затевал, — и от которого, Воронин знал, лежала дорога к настоящему, крупному делу.

— Не мне судить, товарищ… — Воронин чуть запнулся, и хозяин кабинета не подсказал ни имени, ни звания. — Не мне о себе судить. Но без связи и приказа я месяц водил людей по немецкому тылу — и вывел. Кого смог. Значит, наверное, гожусь.

— «Кого смог», — повторил Судоплатов, и впервые в его ровном голосе мелькнуло что-то живое — не теплота, нет, а отметка, зарубка: человек не хвастает, не обещает спасти всех, знает цену потерям. Это ему понравилось, Воронин почувствовал. — Что ж. Это честный ответ.

Он не сказал больше ничего определённого. Не взял на службу, не дал авансов, не пообещал ни должности, ни доверия. Просто кивнул каким-то своим мыслям, сделал короткую пометку и отпустил — буднично, без церемоний, как отпускают, ещё