Шли налегке, учебно, но Воронин гонял группу всерьёз, как гонял бы перед настоящим делом, — потому что иначе не умел и потому что знал твёрдо: на учении сэкономишь пот — в бою заплатишь кровью. Лыков на ходу разворачивал и сворачивал рацию, добиваясь, чтобы выходило вслепую, на ощупь, за считанные секунды. Гридя колдовал над учебной закладкой, бормоча своё, заводское, и руки его, соскучившиеся по любимому делу, делали всё споро и красиво. Дед шёл головным, нащупывая тропу, и стариковское лесное чутьё ложилось на выверенный Воронинский расчёт так ладно, что они и тут сходились без единого слова. А сам он вёл — и впервые за всё это страшное время чувствовал не одинокую тяжесть знания, а простую, давно забытую командирскую радость: под рукой у него снова была не толпа, а инструмент — послушный, точный, живой.

К вечеру, выйдя к условной точке чисто, без сучка без задоринки, Воронин понял: вышло. Сложилось. Из четверых разных людей — молчаливого тяжёлого Деда, говорливого Гриди, тихого книжного Лыкова и его самого — собралась за один день не толпа, а группа: спаянная, слаженная, дышащая в один такт. Кречетово место не пустовало больше — оно было занято иначе, по-новому, но занято крепко.

Раз на выходе Воронин машинально, по старой памяти, оглянулся налево и назад — туда, где в прежней группе неслышно скользил, прикрывая, Кречет. Кречета там не было. Был Дед — тяжелее, медленнее, иначе, — но шёл он на том же месте замыкающего охранения и шёл надёжно. И Воронин поймал себя на чувстве горьком и тёплом разом: место друга не пустовало, его занял другой хороший человек, — и от этого было одновременно легче и больнее. Легче — потому что группа снова была целой. Больнее — потому что целой её сделала чужая смерть, и всякий раз, оглядываясь налево, он будет теперь на долю секунды ждать Кречета и не находить.

Вечером, на привале, Воронин оглядел своих — четверых у бездымного костерка — и впервые за всё это страшное лето ощутил под собой твёрдую почву. У него снова была группа. Был инструмент — тот самый, к которому он пробивался с весны через недоверие, окружение, смерть и подозрение.

Он сидел у костра, глядел на огонь сквозь прутик, который машинально вертел в пальцах, и думал, что вот, спустя полгода чужой жизни, что-то наконец встало на своё место. У него было дело — настоящее, по плечу. Были люди — свои, проверенные. Была власть — небольшая, но позволявшая делать, а не только терпеть. И было знание — то самое, страшное, одинокое знание наперёд, которое всю эту весну и лето было ему обузой и опасностью, а теперь, здесь, становилось наконец оружием. В особой войне, в немецком тылу, где всё решает не устав, а голова, человек, знающий, что будет завтра, стоил армии. И этим человеком был он.

Дед глядел в огонь, не мигая, и негромко, к слову, обронил, ни к кому в особенности:

— Хороша артель подобралась, командир. С такой и в пекло не страшно. — Помолчал. — Чую, поведёшь ты нас, хлопцы, далеко.

— Поведу, — сказал Воронин. — Дальше, чем думаешь, Дед. Дальше, чем кто-либо из вас думает.

Дед поднял на него тёмные глаза, поглядел долгим, понимающим взглядом — будто расслышал в этих словах второе дно, какого и сам Воронин не думал выдавать, — но ничего не сказал. Только чуть приметно повёл головой, как поводят, соглашаясь со своим. Старый партизан повидал на веку всякого и, должно быть, давно перестал удивляться людям; а в молодом своём командире он, кажется, разглядел что-то такое, чему и названия не подобрал, но что внушало доверие крепче всяких слов.

Он один знал, как далеко и как страшно лежал их путь — через всю эту долгую войну, до самого её конца, которого иным из сидящих сейчас у костра увидеть не доведётся. Но этого он не сказал. Сказал другое — то, что и положено говорить командиру своим людям накануне большого дела:

— Отдыхать. Завтра — настоящая работа. На юг, к Брянским лесам. Там нас уже ждут.

И четверо его людей, его новая, заново собранная стая, улеглись на ночь у догорающего костра. Так начиналась его настоящая война — та, к которой он шёл с первого дня в чужом теле: командиром своих, на своём месте.

Воронин лёг поближе к огню, рядом со своими, и впервые за долгие полгода уснул сразу — без дум, без снов, без той сторожкой полудрёмы, в какой провёл все эти месяцы. Рядом дышали свои. На посту стоял Дед. Можно было спать.

Глава 20

«Брянские леса»

В Брянские леса их перебросили в середине сентября — через линию фронта, ночью, на свой страх и риск, как и водится в их новом ремесле.

Места эти Воронин узнал ещё с воздуха, по излучине реки, по тёмным гривам лесов, — узнал не своей памятью, которой тут у него не было, а той, заёмной, что досталась ему вместе с телом: это была Брянщина, родная сторона Сергея Рябова, и где-то здесь, в нескольких десятках вёрст, лежала Бежица, рабочий пригород под Брянском, дом, в котором ждали писем от сына, которого больше не было. Воронин знал это и гнал от себя — не время, не место. Они шли работать, а не тосковать.

Группа спустилась в лес и в первый же день нащупала тех, ради связи с кем во многом и заброшена была, — местное подполье. Война загнала в эти леса людей разной судьбы: окруженцев, не пожелавших сдаться; местных, у кого немец пожёг хату или забрал родню; коммунистов и комсомольцев, которым при оккупации одна дорога — в петлю; бывалых охотников и лесников, знавших тут каждую тропу. Из них и сбивались первые партизанские отряды — пока ещё неумелые, плохо вооружённые, дёрганые, но злые и готовые драться. Воронин, глядя на них, знал и их будущее: знал, как эти разрозненные, неловкие пока группы вырастут за год-полтора в грозную силу, в партизанский край, где немец будет ходить только большими колоннами и всё равно гореть; знал, кто из этих людей уцелеет и прославится, а кто сгинет в ближайшей же карательной экспедиции. И, как всегда, молчал об этом, а делал дело: учил, налаживал, передавал то немногое, что мог дать настоящий профессионал этим отчаянным самоучкам.

Дело его новой группы здесь было двойное: