— Это не пустяк. Вы сами всё видели. «Рудкофф» пытается саботировать какой-то важный проект. Их человек уже здесь. Вы правильно говорите, я ещё ребёнок. Помогите, дядь Валер. Пожалуйста. Возможно, полковник это оценит и даже отблагодарит вас. Но если он узнает о том, что вы отказались помочь… знали о шпионе и не доложили… Что он скажет на это?

Теперь я попытался продавить сразу две клавиши: играл беззащитного ребёнка перед многодетным отцом, одновременно дёргая струны патриотизма.

Понятия не имею, что именно сработало, но у меня получилось.

— Ладно, — махнул рукой он. — Давай свой файл. Сделаю что смогу. Но ты должен понимать, что я не всесильный.

— О большем я и не прошу. Просто передайте ему вот это.

Я сбросил Круглову архив, в котором пряталось письмо и зашифрованный файл. Письмо составляла Дашка, и в нём содержались сухие факты, без воды и истерик. Всё, как любят военные: коротко и по существу. И плюс — прямой контакт моего визора. Уверен, что у полковника он и так имеется, но это на всякий случай.

— Спасибо, — кивнул я, как только полоса загрузки доползла до отметки в сто процентов.

Круглов ответил аналогичным кивком, и я поспешил ретироваться. Всё, сигнал ушёл. А нам остаётся только ждать, и для этого нужно выиграть время. Уверен, что Дашка уже что-нибудь нашла, а потому первым делом я вызвал именно её.

— Алё, — несколько отстранённо ответила она.

— Ты нашла что-нибудь?

— Да, изучаю в данный момент.

— Подключай Саню с Мишкой, будем обсуждать.

— Секунду… Готово.

— Ну ты орёл! — неуёмной энергией ворвался в беседу Мишка. — Как ты лихо этого инженеришку, а⁈

— Так, Миша, стоп! — скомандовал я. — У нас нет на это времени. Действовать нужно быстро. Так что давайте по факту. Даш, что предлагаешь?

— Ну, драки — сразу мимо. В последнее время правила по ним ужесточили, можно вылететь на улицу со справкой. Вот, есть вариант: «Самовольное оставление территории интерната или попытка побега».

— Нет. Я под условкой. Попытаюсь выбраться — загремлю в трудовой лагерь. Да и не уверен, что крот «Рудкоффа» это оценит.

— Ну, «Регулярное нарушение распорядка дня (подъём, отбой, приёмы пищи, построения)» тоже не подходит. Это для игры в долгую.

— Мыслишь верно.

— Смотрите на раздел «Нарушения субординации и норм поведения», — посоветовал Санёк. — Нашего Семёна можно в два щелчка из равновесия выбить.

— Давай. Что там есть? — согласился я, тем более что как раз ожидал встречи с ним и неприятного разговора.

— «Хамство, дерзость, вызывающее поведение в отношении персонала», — зачитал Мишка. — Что может быть проще? «Карается воспитательным изолятором сроком от трёх до семи суток».

— Берём, — определился я. — Сань, что посоветуешь?

— Да ничего особенного. Отвечай небрежно, не забывай про самый нерушимый аргумент: «и чё?» А если ещё на его вечерние пьянки намекнёшь, это будет бомба, гарантирую. Сыграешь на его страхе быть раскрытым перед начальством. Он тебя точно в карцер закроет, от греха подальше.

— Принято. Действуем. Валера почту принял. Связи у меня в карцере не будет, так что действуйте по обстоятельствам. Даш, сможешь перенаправить звонки с моего визора на свой или Санька?

— Да, сделаю переадресацию, это несложно.

— Держите руку на пульсе. Если Исаев позвонит раньше, чем я выйду, объясните ему всю ситуацию. Ничего не скрывайте. Он — наша единственная надежда выбраться из этого дерьма с «Рудкофф».

— Всё сделаем, не переживай, — заверил меня Санёк.

— Давай, брат, мы с тобой! — поддержал Мишка.

— Удачи, — сухо напутствовала подруга.

Я отключил вызов и, вооружённый знаниями, прямой наводкой направился в кабинет воспитателя. Семён Николаевич меня ждал. Он стоял у главного входа в общежитие, сложив руки на груди, а его лицо излучало власть и гнев. Наверняка успел себя накрутить, чтобы казаться строже, чем есть на самом деле.

— Явился! — Он всплеснул руками. — Ну что, ваша светлость, не соизволите ли рассказать нам, простым смертным, куда это мы так спешили после обеда?

— А это не ваше дело, — прямо с порога огрызнулся я. — Это личное.

— Личное, Горячев, у тебя может быть только с друзьями. А я — твой воспитатель, я за тебя отвечаю.

— Хреново вы как-то отвечаете, Семён Николаевич, — нагло ухмыльнулся я. — Ваши воспитанники то руки ломают, то ключицы.

— Ты что себе позволяешь, щенок! — взревел он. — Да я тебя… Я тебе…

— Да ни хрена вы мне не сделаете. Нажрётесь опять да спать завалитесь, — выложил последний козырь я.

— Да как ты смеешь⁈ — Голос воспитателя дал петуха. — Всё, Горячев, ты сам напросился. Ну, сейчас ты у меня попляшешь… Сейчас… Данилов, быстро ко мне! Что значит — куда? В кабинет! Мухой. Горячев, за мной, шагом марш!

Я, продолжая ухмыляться, проследовал за воспитателем, который широким шагом, словно ледокол, прямой наводкой пёр к своему кабинету, продолжая бормотать на ходу:

— Каков наглец… Я тебе покажу, кто здесь главный. Это надо такое, а? Какой наглец… Сейчас ты у меня попляшешь… Заходи давай, чего встал! — рявкнул на меня он, отворив дверь в свой кабинет.

Я вошёл и замер посередине. Семён Николаевич прошёл к своему столу и активировал внутреннюю систему. Над столешницей вспыхнул экран и появилась голографическая клавиатура. Воспитатель занял кресло и принялся что-то печатать. Иногда он останавливался, перечитывая написанное, и его губы при этом шевелились.

— Всё, Горячев, допрыгался. Давно надо было это сделать, но всё руки не доходили, — с гордостью объявил он. — Собирай вещички. Ты переезжаешь в дисциплинарный изолятор на пять суток за нарушение параграфа три, пункт четыре: «Хамство, дерзость, вызывающее поведение в отношении персонала».

— Вызывали? — В кабинет заглянул один из охранников.

— Да, Данилов, забирай клиента. Пять суток изолятора.

— За что вы его так?

— Не твоё дело, Данилов! — рявкнул воспитатель, который находился буквально на ступеньку выше охранников. — Делай что говорят! Всё, свободны, оба.

С чувством выполненного долга Семён Николаевич плюхнулся обратно в кресло и жадно облизнул губы, покосившись на ящик стола. Уверен, не будь нас здесь, он бы сейчас обязательно накапал себе в стаканчик.

Даже не думал, что у меня всё получится, да ещё и так просто. Спасибо Саньку за