расширить свои владения, поскольку в этом они похожи на всех остальных, но считал, что Людовик XII не будет мстить за обиды, нанесенные его предкам, ведь он не ещё один Людовик XI.

Если бы он был мстительным, разве он сказал бы, что король Франции не мстит за обиды герцога Орлеанского? Все мы знаем короля Франции и его великодушный характер, возможно, лучшего правителя нашей эпохи. Никто не ненавидит обман, хитрость и лицемерие больше, чем он. Мы знаем, что он окружил себя хорошими, учеными и добродетельными людьми. Вы спросите, почему он так настаивает на том, чтобы эрцгерцог проехал через Францию? Ответ прост: он надеется ещё больше укрепить привязанность между ними и заручиться помощью эрцгерцога в получении инвеституры Милана.

Аргумент архиепископа возобладал, и Филипп со своей свитой въехал во Францию в Сен-Кантене. 20 ноября им был устроен торжественный въезд в Париж, и столь же торжественный приём в дворце[446]. Филипп как пэр королевства даже поприсутствовал на заседании Парижского Парламента. 7 декабря, после проезда по нескольким городам где его принимали "так почётно, что невозможно было сделать это лучше" Филипп и его свита прибыли в Блуа. Людовик приветствовал его "как родного брата и в течение пяти дней развлекал эрцгерцога и его жену рыцарскими турнирами, соревнованиями, пирами и прочими удовольствиями". Тем временем их министры ратифицировали Тридентский договор, по которому Людовик должен был заплатить 140.000 ливров за инвеституру Милана и ещё 60.000 ливров за территорию долины Вальтеллина к северу от герцогства, а также пообещал предоставить 50.000 ливров на крестовый поход против турок[447].

"Встреча на высшем уровне" между Людовиком и Филиппом была революционной идеей в дипломатии того времени. Короли и принцы не имели привычки отдавать себя во власть своих соперников так, как это сделал Филипп, а предыдущие встречи такого рода проходили на границах или в присутствии крупных военных отрядов. Остальная Европа не могла понять, было ли решение Филиппа принять приглашение Людовика актом глубокой мудрости или полнейшей глупостью. Эразм Роттердамский, например, горячо хвалил двух государей за то, что они использовали для решения своих проблем слова вместо оружия[448]. К досаде Людовика, отец Филиппа не разделял энтузиазм своего сына по отношению к французскому монарху и когда в январе 1502 года его представители прибыли в Инсбрук, император потребовал, чтобы для принесения оммажа за Миланское герцогство король явился лично. Как писал комментатор дипломатических обменов между Францией и Империей: "Таким был Максимилиан!"[449]

Ещё одна плохая новость пришла ко французскому двору из Неаполя где возобновились военные действия. Французы под командованием герцога Немура фактически сами спровоцировали войну, но это заставило Сен-Желе осудить испанцев как "неблагодарных за все добрые дела, совершенные для сына их короля и королевы"[450]. Во время эскалации войны в Неаполе, Филипп возвращаясь в Нидерланды вновь решил проехать через Францию, но на этот раз потребовал выдать заложников для обеспечения своей безопасности при нахождении в королевстве, в отличие от своей предыдущей поездки, когда он от них отказался[451]. Прибыв в Лион в марте 1504 года, Филипп и Людовик 5 апреля заключили и подписали новый договор, подтвердивший уже существовавший брачный договор их детей, но добавивший к их предполагаемым владениям Неаполитанское королевство. Ценность этого брака значительно возросла, когда беременность Анны в 1501 году закончилась рождением мертвого младенца.

Как уже было сказано, Фердинанд отверг затеи своего зятя, и война в Южной Италии продолжалась до окончательного поражения французов. Филиппу, остававшемуся в Лионе несколько месяцев, в ожидании прибытия своей сестры Маргариты, направлявшейся к герцогу Савойскому, пришлось оправдываться перед Людовиком за своего тестя. Король, по-видимому, поверил в добросовестные намерения эрцгерцога, но скептицизм его советников, возможно, стал фактором, побудившим его в феврале 1504 года подтвердить свой тайный протокол о том, что он собирается выдать Клод за Франциска[452].

Эрцгерцог Филипп в третий раз посетил Францию в конце 1504 года. Эти визиты явно доставляли ему удовольствие, поскольку, в отличие от своего отца и тестя, Людовик всегда относился к нему как к значительной фигуре в европейской политике. Ему также очень нравились развлечения устраиваемые при французском дворе в честь его приезда, так как обычно бережливый Людовик не скупился на расходы, связанные с его приёмом именитого гостя. Но на этот раз Филипп прибыл во Францию с благословения своего отца, который наконец-то был готов даровать Людовику инвеституру Милана. Максимилиан был расстроен явными признаками того, что Фердинанд после смерти Изабеллы захватит трон Кастилии. Новый раунд переговоров между Людовиком и Филиппом прошедших в Блуа, 22 сентября 1504 года, привел к подписанию сразу трёх договоров. Первый подтверждал инвеституру Милана за 200.000 ливров, при этом герцогство должно было перейти к Карлу и Клод, если бы Людовик умер не оставив сына. Второй договор увеличивал владения, которые Клод и Карл должны были получить, если бы у Людовика сын всё же родился — Бургундию, Невер, Бретань и Блуа во Франции; Милан, Асти, Геную и Неаполь в Италии. Если бы французский король по своей инициативе нарушил брачный договор, Карл все равно должен был получить Бургундию, Милан и Асти. Людовик также передал Филиппу пожизненно доходы от Артуа. В свою очередь Габсбурги обязались признать французский суверенитет над Бургундией и Фландрией, если они первыми нарушат договор. Третий договор, державшийся в секрете, обязывал Францию и Империю, а также папство, совместно начать войну против Венеции, которую Людовик не простил за помощь Испании в Неаполитанском королевстве[453].

Как объяснить эту ситуацию, когда Людовик явно затеял в двойную игру со своим хорошим другом Филиппом? Поскольку до предполагаемого брака своей дочери оставалось девять лет, король, вероятно, все ещё надеялся на рождение сына, ведь Анне тогда было всего двадцать семь лет, и появление на свет наследника свело бы на нет большую часть потенциального вреда приносимого этими договорами королевству. Но даже рождение у короля сына оставило бы Клод и её будущему мужу огромное наследство, которое, несомненно, доставило бы следующему французскому королю, кем бы он ни был, немало проблем. Французские историки XIX века, такие как Анри Лемонье, резко осуждавший Людовика за его непатриотичные договора с Филиппом[454], не осознавали, что именно мотив династической славы и власти, который они считали столь прискорбным, а не националистический пыл, объединил Бретань с Францией. Людовик же просто действовал с теми же мотивами, угрожавшими разорвать этот союз.

В начале 1505 года Людовик отправил Жоржа д'Амбуаза в Агенау в Эльзасе, части Священной Римской империи, чтобы тот принял от Максимилиана инвеституру Милана. Двадцать четыре стрелка королевской гвардии везли в своих седельных сумках в Агенау по 4.000 экю в качестве оплаты, обещанной Максимилиану годом ранее. 7 апреля кардинал, выступая в качестве представителя своего короля, принёс оммаж за герцогство, тем самым признав, что оно действительно является фьефом