не подпрыгивает. — Мэдди будет играть с нами! Замечательно!

Он встряхивается, как пес после купания, и по комнате разлетаются капли воды.

Мы с остальными поднимаем руки, чтобы прикрыться.

— Начинается дождь, — объявляет он, сияя, будто это лучшая новость на свете. — Настоящая буря! Идеально для Хэллоуина.

Будто по сигналу, гремит гром, стекла дрожат, лампы мигают, тени на стенах растягиваются, превращаясь в чудовищные силуэты.

Лесоруб запрокидывает голову и от души, громко смеется, смех катится по комнате, словно отголосок грозы. Даже Каспиан будто оживает: уголки его губ приподнимаются, почти превращаясь в улыбку.

Лесоруб подходит ближе, с силой хлопает ладонью по плечу Алистера так, что того слегка пошатывает.

— Ну же, Ал, — говорит он. — Давай хоть немного повеселимся.

И вот так — я в игре.

Глава седьмая

Дедушка

Дождь барабанит по дымоходу и шипит, сталкиваясь с пламенем. Огонь вспыхивает, потом угасает, затаившись.

Лесоруб делает нам маргариты — ловко подбрасывает бутылки текилы в воздух и ловит их, будто фокусник на шоу. Я стою у маленького барного уголка, окунаю края бокалов в сок лайма, потом в соль — конвейерная магия.

— Меня зовут Юэн Макинтош, — сообщает великан с теплой улыбкой, — но все зовут меня Мик. — Он подмигивает лукаво. — Легко запомнить, рифмуется с... ну, сам понимаешь.

Позади нас Алистер глухо стонет, проводя ладонью по лицу.

— Господи, помилуй меня.

— Он, кажется, перестал брать наши звонки, помнишь? — не моргнув, парирует Мик.

Алистер только закатывает глаза — воплощенное страдание.

Они обмениваются репликами так легко, так привычно, что становится ясно — этот ритм они оттачивали годами.

Мне смешно, и я хихикаю, звук вырывается прежде, чем я успеваю его удержать.

Моя улыбка длится ровно две секунды, пока Алистер не обрывает ее ледяным тоном из своего угла дивана:

— Мик, она слишком молода, чтобы пить.

Я оборачиваюсь к нему, подняв бокал маргариты, как меч.

— Мне девятнадцать. Сегодня.

— Девятнадцать — это не двадцать один, насколько я помню, — отзывается он.

Я стряхиваю крупинку соли в его сторону:

— Перестань быть таким занудой. Я уже пила раньше, к твоему сведению. Делала и похуже.

Я стараюсь звучать вызывающе, но внутри все равно сжимается что-то стыдливое. После смерти родителей я потеряла себя. Первые приемные семьи, наркотики, алкоголь, случайный секс — я тонула во всем этом, лишь бы не чувствовать боль, разъедающую изнутри. Потом, наконец, поняла: горе не обойти — через него можно пройти только насквозь.

— Да, Алистер, — Мик бросает мне заговорщицкий взгляд, — перестань быть таким мрачным занудой.

Мы прыскаем в кулак, как дети, делящиеся шуткой за обедом. Даже Каспиан качает головой, и на его лице мелькает тень улыбки.

Наша маленькая революция лишь углубляет мрачность Алистера. Он сверлит нас взглядом по очереди, и когда глаза останавливаются на мне, я замираю. Господи, даже в гневе он прекрасен. Остатки раздражения тают, превращаясь в что-то мягкое, туманное. Я опираюсь на стойку, кладу подбородок на ладонь и мечтательно вздыхаю.

Мик толкает меня локтем, возвращая в реальность:

— Эй, смотри внимательно, Мэдди. Это секретный ингредиент идеальной маргариты.

Я ожидаю увидеть редкий ликер, что-нибудь дистиллированное из пота бабочек или слез единорогов. Но нет — он достает упаковку крошечных бумажных зонтиков и раскрывает их с хирургической сосредоточенностью. Один за другим втыкает в бокалы.

Потом протягивает мне мой, сияя, как гордый родитель:

— Я дал тебе розовый.

Я обнимаю холодный бокал, почему-то тронутая до глубины души.

— Спасибо, — говорю тихо, надеясь, что он не заметит дрожи в голосе. Улыбка Мика смягчается. Его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно.

— Может, начнем наконец? — Алистер по-прежнему сидит на диване, с виду расслабленно, но глаза не знают покоя — бегают между нами с Миком, острые, оценивающие. Хмурится так, будто наткнулся на сюжетный поворот, который хотел бы вычеркнуть.

— Извини, дедушка, — закатываю глаза и демонстративно плюхаюсь рядом с ним. Подушка подпрыгивает.

Мик смеется и бормочет себе под нос:

— Если бы ты только знала.

Я сажусь ближе, чем собиралась, и мое плечо задевает его. Челюсть у него напрягается. Он чуть отодвигается, создавая сантиметр дистанции. Не должно быть больно от того, что он не хочет касаться меня. И не больно. Правда.

— В прошлый раз выиграл Каспиан, так что он начинает, — объявляет Мик, усаживаясь на полу напротив. Стакан в его руке кажется детской игрушкой. Колени упираются в столешницу, и он выглядит как взрослый, которого пригласили на чаепитие к принцессам.

Каспиан восседает на жестком деревянном стуле, принесенном из кухни. Сгорбленный, длинные руки тянутся через весь стол, и каждый его ход превращается в акробатический этюд. Это не «Монополия» — это урок по человеческому оригами. Между ходами он что-то рисует в блокноте угольным карандашом. Шорох штрихов напоминает сухие листья, бегущие по асфальту. Я пытаюсь подсмотреть, но он прикрывает страницу ладонью.

Мы делаем круг — каждый по ходу, почти не разговаривая. Мик замечает, что давно не играли. У меня так же. Не помню, когда в последний раз сидела за настольной игрой, поэтому сначала слишком сосредотачиваюсь, вспоминая правила.

Алистер сразу берет «Бродвок» — королевский ход без колебаний. Остальные довольствуются мелочью. Я радуюсь, когда мне достаются две светло-голубые клетки — дешевые, но милые. Уже вижу, как моя маленькая туфелька поселится там под защитой закона о заморозке аренды. Мик приземляется на «Железную дорогу Ридинг» и тут же делает «чух-чух», гордый, будто уже стал хозяином путей. Каспиан покупает «Водопровод», не моргнув глазом — лицо у него бесстрастное, как и само предприятие.

На втором круге Мик нарушает молчание:

— Ну что, Мэдди, как тебе повезло оказаться сегодня вечером в компании таких шикарных мужских экземпляров? — Он подмигивает, и, судя по тону, слово «экземпляры» он произносит абсолютно серьезно.

Я замираю, моя туфелька зависает над клеткой «Выход из тюрьмы бесплатно».

— Эм…

И как мне на это ответить? Рассказать про нож? Про кровь? Про мужчину, что прижал меня к полу? Про то, как он взвыл, когда я вонзила лезвие? Я не могу выдавить ни слова. За окном гремит гром, и свет в комнате приглушается, словно подчиняясь его раскату.

— Я ее временный опекун, — спокойно произносит Алистер, спасая меня от ответа. Голос у него ровный, выверенный. — Судебное назначение, короткий срок.

В его тоне все звучит аккуратно, почти прилично. Как будто я — просто папка с бумагами, а не живой кошмар на ногах.

— Да, именно так, — выдыхаю я. — К понедельнику меня уже не будет.

Мик задирает нос, закрывает глаза и втягивает воздух.

— Но пахнет