Письма он развернул после, уже понимая, что́ ищет, и читая их так, как читают перехваченную сводку противника: не ради чувства, а ради сведений. Их было три, все от матери, писанные одной рукой — крупной, с сильным нажимом, с круглыми, школьными ещё буквами; иные слова шли подряд, без запятых, как говорится, как дышится. Письма были про дом. Про то, что отец гоняет составы и приходит чёрный от угля, валится спать не евши. Про то, что Андрей кончает семилетку и рвётся не то в техникум, не то прямо на завод, к отцу под крыло, и мать этого боится, а отец молчит. Про козу, про огород, про соседку, тётку Полю, что хворала да отлежалась. И в каждом письме, ближе к концу, одной-двумя строчками, спокойно, между козой и погодой, — про неё. «Маша забегала, спрашивала, скоро ль тебя ждать. Ты б ей черкнул, сынок, хоть строчечку, а то девка вся извелась». В другом: «Маша кланяется. Хорошая она, Серёжа, ты гляди не профинти своё счастье по молодости». В третьем — только: «От Маши поклон».

Каждое из этих имён — тётка Поля, какой-то Колька, с которым водился Андрей, какая-то Дарья Кузьминична, кланявшаяся отдельно и особо, — ложилось в память отдельной зарубкой, и за каждым стояли лицо, голос, история, которых Воронин не знал и знать не мог, и любое из них могло однажды всплыть и потребовать ответа. Он перебирал их в уме, как перебирают позывные чужой сети, без надежды понять, но с твёрдым намерением хотя бы не выдать, что слышит впервые.

Последней он раскрыл записную книжку, и она довершила картину. Карандашные строчки, торопливые, для себя, а потому глухие для всякого чужого глаза: столбик инициалов, «В. К.», «Самохин — за мной тридцать», адрес на Минск, выведенный твёрдо и обведённый дважды, какие-то цифры, чья-то фамилия, подчёркнутая так сильно, что грифель прорвал бумагу. Минский адрес он задержал в памяти отдельно: единственная во всей книжке строчка, что вела не в прошлое Рябова, а куда-то в его, воронинское, ближнее будущее, — кто-то жил по этому адресу, кого-то Рябов считал нужным помнить твёрдо, и, может статься, однажды придётся постучать в эту дверь, не зная заранее, кто откроет и как себя назвать. Для Рябова всё это что-то да значило. Для Воронина — ничего, ровным счётом, кроме нового подтверждения той простой и тяжёлой истины, которую он уже знал, но которая только теперь улеглась в нём до конца: на руках у него была чужая жизнь, расписанная до мелочей, и ключа к ней не было.

Он сложил всё назад — письма к письмам, карточки к карточкам, Машу лицом вниз, — завернул в тряпицу, затянул бечёвку. Скелет легенды он выучит к вечеру. А мясо на этом скелете придётся теперь наращивать самому, по крупице, из обмолвок, из чужих писем, из того, что само приплывёт в руки, — и следить, чтобы ни одна мина не рванула раньше, чем он успеет её нащупать и обойти.

Он усмехнулся про себя — невесело. Сорок лет он вдалбливал это другим: легенда не то, что ты о себе рассказываешь, а то, чем живёшь не задумываясь, и провал всегда садится на стык заученного и настоящего. Теперь ту же истину предстояло прожить самому, да ещё наоборот. Не выдумать чужого человека — стать им. Срастись с чужим именем, чужой роднёй, чужой Машей так плотно, чтобы шов не разошёлся ни во сне, ни в бреду, ни под чужим внимательным взглядом. На это и отпущены ему сто дней. На это — и на войну, которую он один здесь видел наперёд.

* * *

Санитарка прибралась в палате к полудню и, проходя мимо, задержалась у его койки — то ли поправить одеяло, то ли просто почесать язык, как это водится у одиноких немолодых баб, которым раненые в палате наполовину свои.

— Ну что, нашёл, чего искал? — повела она подбородком на узелок. — Всё цело?

— Всё. Спасибо, мать. — Воронин чуть подвинулся, освобождая ей край койки, — он уже понял, что эта присядет и наговорит, дай только повод. — А звать-то тебя как?

— Дарья я. Можно тётка Даша, меня тут все так. — Она опустилась на табурет, охнув. — А тебя Сергеем, я уж знаю, в бумагах наглядела, как принимали. Серёжа, стало быть.

— Тётя Даша, ты не серчай, спрошу глупое. — Он провёл ладонью по лбу, изображая усилие, и снова это было лишь наполовину притворством. — Меня как сюда привезли? И где это — сюда? Помню, рвануло — и темно. А дальше будто кто стёр.

— Дак контузия, голубчик, она такая, — с готовностью отозвалась Дарья. — У нас тут таких каждый второй. Госпиталь окружной, под Минском стоим. А тебя с учений приволокли, на третий день, что ли. Грязного, оглушённого, шинель в клочья. Лейтенантик, что привёз, сказывал — на самых стрельбах тебя приложило, рядом рвануло. Хорошо, говорит, живой остался, иному б голову начисто.

— Лейтенант, что привёз… — Воронин уцепился за нить осторожно, как тянут за неё, чтоб не оборвать. — Из наших? Не назвался?

— Назвался, да я запамятовала, голова худая. — Дарья отмахнулась. — Из твоей части, сказывал, вместе служите. Хвалил тебя шибко. Командир, грит, толковый, бойцы за им как за каменной стеной, хоть и молоденький. Постоял, покурил во дворе да и уехал, недосуг ему. Обещался отписать вашим, что живой ты. Родным-то.

Воронин кивнул и отвёл глаза, будто от слабости. На деле он прятал работу — складывал, считал. Часть рядом, под Минском. Кто-то из неё уже взялся отписать «родным, что живой», — значит, мать скоро будет знать, что сын в госпитале, и напишет, и спросит, и в письме непременно окажется Маша. Срок пошёл. А ещё этот хвалёный Рябов — толковый, бойцы за ним стеной. Воронин усмехнулся бы, не будь это так невесело: ему досталось чужое доброе имя, и теперь надо было его не уронить, изо дня в день быть тем командиром, какого помнили чужие люди, не имея и доли того, чем тот командир жил.

— Долго мне тут лежать-то? — спросил он, больше чтобы увести разговор от узелка.

— А докуда доктор велит. Тебе чего неймётся? — Дарья усмехнулась, но как-то невесело, и понизила голос. — Належишься ещё. Время такое, что и належаться не дадут. Сказывают, на границе неспокойно. Брешут, может,