же пойти назад в Цайдам и посвятить предстоящую весну, а если будет возможно, то и лето исследованию верховьев Желтой реки, где, как известно, не бывали еще европейцы.

Первые дни невольной нашей остановки посвящены были экскурсиям по окрестностям и писанию различных заметок; казаки в это время были заняты починкой износившейся одежды и вьючных принадлежностей. Вскоре со всем этим было покончено, и мы не знали, куда деваться от скуки, проводя целые дни и ночи в дымной холодной юрте. Бездействие тяготило, пожалуй, хуже, чем все труды предшествовавшего перехода по Тибету.

Единственным нашим развлечением была охота за ягнятниками и снежными грифами, которые беспрестанно прилетали к нашему бивуаку в надежде поживиться куском бараньего мяса.

30 ноября, на шестнадцатый день нашей стоянки, к нам приехали двое чиновников из Лхасы и объявили, что в деревню Напчу прибыл посланник правителя Тибета. Чиновники объявили нам, что по решению правителя и других высших чиновников нас не велено пускать в Лхасу.

После долгих переговоров я объявил тибетскому посланнику, что, ввиду нежелания тибетцев пустить нас к себе, я соглашаюсь возвратиться, только просил, чтобы посланец выдал мне от себя бумагу, почему нас не пустили в столицу далай-ламы.

После переговоров нам привезли бумагу, которую мы требовали. Тогда скрепя сердце я объявил, что возвращаюсь назад, и велел снимать наш бивуак.

Итак, нам не удалось дойти до Лхасы! Невыносимо тяжело было мириться с подобной мыслью, и именно в то время, когда все трудности далекого пути были счастливо преодолены, а вероятность достижения цели превратилась уже в уверенность успеха. Тем более что это была четвертая с моей стороны попытка пробраться в Лхасу: в 1873 году я должен был по случаю падежа верблюдов и окончательного истощения денежных средств вернуться от верховья Голубой реки; в 1877 году, не имея проводников, встречая препятствия со стороны владыки Восточного Туркестана Якуб-бека, вернулся из гор Алтын-Таг за Лобнором; в конце 1877 года принужден был по болезни возвратиться из Гучена в Зайсан; наконец, теперь, когда всего дальше удалось проникнуть в глубь Центральной Азии, мы должны были вернуться, не дойдя лишь 260 километров до столицы Тибета.

Глава двенадцатая

Возвращение в Цайдам

Необычайно скучными показались нам особенно первые дни нашего обратного движения в Цайдам.

Главная причина общего уныния — недостигнутая Лхаса. Невесело было думать и о будущем: перед нами опять лежали многие сотни километров трудного пути по Северному Тибету, с морозами и бурями глубокой зимы. С большим вероятием можно было рассчитывать, что на Танла нас снова встретят еграи. У них было достаточно времени, чтобы собраться с силами. Наконец, самое снаряжение нашего каравана нельзя было назвать удовлетворительным: верблюдов, годных для пути, осталось только двадцать шесть, из них почти половина была слаба, безнадежна.

Наше здоровье, в общем, также нельзя было похвалить, несмотря на долгий отдых, которым мы только что пользовались. Между тем необходимо было держаться настороже, поэтому по ночам дежурили попарно в три смены, спали не раздеваясь.

Новый, 1880 год мы встретили на северной окраине Думбуре. Оттуда сделали переход в 25 километров и добрались до Кукушили, а на следующий день перевалили через хребет.

Отсюда нынешний наш путь сильно уклонился от старого: теперь мы пошли к северо-северо-востоку поперек громадной равнины, раскинувшейся до хребта, который я назвал именем знаменитого венецианского путешественника Марко Поло. Этот хребет принадлежит к системе собственно Куэнь-Луня.

Миновав хребет Марко Поло, мы попали на западный край долины между этим хребтом и хребтом Гурбу-Найд-Жи, пересекли эту долину и подошли к названному хребту.

Отсюда мы спустились на реку Найджин-Гол. Здесь местность понизилась; стало гораздо теплее, ходить сделалось легче; юрту свою мы могли топить теперь дровами и спать без удушья, столь обыкновенного на высотах Тибета.

В день выхода на Найджин-Гол казакам была роздана последняя порция дзамбы; рису осталось также лишь несколько горстей. Поэтому я отправил вперед двух казаков разыскивать монголов, а вслед за ними поплелись и мы вниз по Найджин-Голу. Наконец мы встретили стойбище из пяти юрт тайджинерских монголов.

Место, где жили монголы, было отличное — обильное ключами, кормом и топливом. Здесь мы и расположились немного отдохнуть после всех передряг Тибета. Прежде всего купили у своих новых знакомых дзамбы, масла, молока, несколько баранов и домашнего яка. Затем мы постриглись, побрились и вымыли свои грязные физиономии и головы; помыть все тело было невозможно из-за опасения простуды. Между тем от спанья на пыльных войлоках и постоянной нечистоты везде и во всем наши тела покрылись таким слоем грязи, что ее можно было соскабливать ногтями.

Назад на Тибет страшно было посмотреть. Там постоянно стояли теперь тучи и, вероятно, бушевала непогода.

Здесь, на Найджин-Голе, было довольно тепло, хотя изредка моросил снег.

31 января 1880 года мы прибыли наконец к стоянке Дзун-Засака, откуда четыре с половиной месяца тому назад отправились в Тибет. Мы прошли взад и вперед 1800 километров. Из тридцати четырех взятых тогда верблюдов теперь вернулись только тринадцать, остальные погибли от трудностей пути. Мы сами, хотя счастливо вынесли эти трудности, чувствовали себя истомленными.

Глава тринадцатая

Из Цайдама на Кукунор и на Синин

Возвращением из Тибета закончился второй период нашего путешествия. Район будущих исследований должен был обнимать местности уже не столь дикие, хотя и очень малоизвестные.

Мы провели у стоянки Дзун-Засака два дня, занимались просушкой и окончательной укладкой собранных в Тибете звериных шкур, наймом вьючных верблюдов на дальнейший путь.

Восточный край Цайдама, где должен был лежать наш дальнейший путь, представляет в южной половине все те же солончаковые болота, только травянистая растительность несколько лучше. В северной части местность становится возвышеннее, волнистее и в то же время бесплоднее.

Несколько переходов — и Цайдам остался позади. Мы перевалили затем через южнокукунорские горы и вошли в обширную солончаковую и частью степную равнину, покатую от гор к своей средине, где лежит соленое озеро Дабасуннор.

Мы переночевали километрах в десяти за перевалом этого хребта и пошли дальше широкой степной долиной реки Цайза-Гол. Прекрасные пастбища долины свидетельствовали уже о близости плодородных степей Кукунора. В тот же день с гор, ближайших к нашему бивуаку, мы увидали озеро, сплошь еще покрытое льдом. К сожалению, этот лед казался серым от пыли, нанесенной недавней бурей, так что Кукунор явился мне теперь далеко не таким нарядным, как весной 1873 года.

Пройдя широким поперечным ущельем небольшую горную