нам, глядя на моего отца, пытающегося кормить ребёнка грудью, а затем на мою маму и её нелепую шляпку.

— Тебе повезло, что ты даришь ей племянника, — Остин указывает на Ноя, улыбаясь.

Мой живот на секунду сжимается, и я глажу его руками по кругу.

— О, — говорю я вслух, — это был хороший удар, — и у меня снова возникает напряжение вокруг живота, и на этот раз оно ведёт к спине. — Ой, — вздрагиваю я, и Ной тут же смотрит на меня, и тогда происходит немыслимое. Из меня потоком льётся вода, попадая на обувь Остина.

— Какого хрена? — возмущается Остин, когда я поднимаю взгляд на Ноя.

— Я думаю, у меня только что отошли воды.

Глава двадцать девятая

Ной

— Ха-а-ха-а-хо-о-о. Вот и всё, просто дыши через нос, выдыхай через рот, — объясняет медсестра, пока глаза Кейли закрыты и она сосредоточена на боли.

Она сидит посреди больничной койки, скрестив ноги, в больничной рубашке. Схватки происходят каждые четыре минуты. Я стою на коленях позади неё, растираю её плечи и спину, когда схватки начинаются снова.

Мы наконец-то в больнице после того, как у неё отошли воды на ботинки Остина, и он едва не сблевал. Мы все посадили её в машину, и я отвёз нас в больницу. Мы много спорили о том, где рожать ребёнка. Кейли хотела рожать в нашей спальне, в ванне. Я почти согласился, когда она повела нас глянуть другие комнаты. Но один взгляд на ванну — и я наложил вето. Поэтому мы пошли на компромисс. Рожаем в больнице, если я возьму с собой все её дзен-штучки. Теперь свет в палате приглушённый, почти погасший, звуки океанских волн на заднем плане вместе с мягко играющими флейтами и колокольчиками.

— Тук-тук-тук, — говорит Диди, входя с воздушными шарами в одной руке и цветами в другой, шляпа всё ещё на голове. — Что это за шум? — она морщит нос.

— Это дзен-музыка, мама, — Лорен проталкивается мимо неё в палату, чихает раз, два, три. — Это шалфей? — спрашивает она, но Кейли только ворчит.

— Хорошо, пора провести проверку, — медсестра встаёт с кушетки. — Лягте на спину, ноги вверх, — указывает она, отходя в сторону, и берёт пару перчаток. — Хорошо, — кивает она, поднимая сорочку Кейли.

В момент, как она это делает, Остин входит в комнату, его взгляд устремляется прямо на Кейли на кровати.

— Боже мой, — бормочет он и смотрит в сторону, а затем в пол, а затем прикладывает руку ко рту. — Меня сейчас вырвет, — он бледнеет.

Лорен подходит к нему, обхватывает его лицо.

— Почему это выглядит именно так? — у него такой вид, будто он вот-вот заплачет. — Почему всё опухшее?

Я откидываю голову назад и смеюсь.

— Чувак, головка ребёнка почти прорезывается. Тебе стоит подойти посмотреть.

— Ты что, свихнулся? — выпаливает Остин и выскакивает из палаты, Лорен ухмыляется ему вслед.

— Его тошнит.

Я смотрю вниз и вижу, что медсестра держит ладонь полностью внутри Кейли.

— Ты на девяти сантиметрах. Он быстро опускается.

— Это потому, что она играла со своими сосками, и мы занимались сексом перед душем, — я смотрю на Лорен. — Извините за это. Я просто не мог устоять. Ей нужна была сперма.

Медсестра поднимается, выбрасывает перчатки в мусорное ведро и звонит кому-то по телефону.

— Хорошо, доктор уже поднимается. Мы всё подготовим, — она идёт в угол комнаты и зажигает свет в одном из этих стеклянных шкафов. Она берёт пелёнки и раскрывает их, раскатывая по кровати.

— Что-то происходит, — бурчит Кейли, и её лицо покрывается потом. — Я чувствую такое большое давление. Сейчас так больно, — её голова качается влево и вправо, и она пытается дышать, но у неё не выходит, и теперь она воет от боли.

Мои руки тянутся к голове, я дёргаю за волосы, а Лорен держит её за руки и говорит, что всё будет хорошо.

Тогда я беру её за другую руку, убирая волосы с её лица.

— Хорошо, Кейли, как насчёт того, чтобы попробовать немного потужиться? — предлагает медсестра, вставая перед ней. — Держись и толкай.

Кейли хватает меня за руку, прижимает подбородок к груди и стонет, тужась.

— Раз, два, три, ты отлично справляешься. Семь, восемь, девять, десять. Хорошо, — говорит медсестра и берёт ещё одну пару перчаток. — Хорошо, это было здорово. Головка прорезывается, — говорит она, глядя на Кейли.

Входит доктор с другой медсестрой, которая помогает доктору надеть халат.

— Привет, Кейли, Ной, — приветствует она нас, садясь на табурет перед Кейли и рассматривая голову ребёнка.

— Хорошо, выглядит неплохо. Как насчёт того, чтобы потужиться ещё раз? — спрашивает доктор Ноэлль, надевая перчатки, и медсестра начинает считать.

Я смотрю вниз на выходящую голову и закрываю рот рукой. Это не голова нормального размера.

— Чёрт возьми, у него будет маленькая голова? Мой пенис ударил его по голове? Вот почему она такая маленькая?

Доктор Ноэлль смотрит на меня и смеётся.

— Ной, она прорезывается, это значит, голова только-только опустилась. Скоро покажется больше. А теперь, Кейли, перестань тужиться на секунду, — говорит она и просовывает палец внутрь, осторожно вращая им вокруг головы ребёнка. — Теперь давай потужимся снова, хорошо? — и когда Кейли напрягается, я достаю свой телефон и запечатлеваю голову моего сына, выскальзывающую из его матери. — Ладно, перестань тужиться, головка вышла, — я поднимаю голову и вижу Лорен и Диди со слезами, текущими по их щекам. Я смотрю вниз и вижу, как врач подхватывает головку ребёнка и наблюдает, как показываются плечики, и всё его тело выскальзывает, как змея; она убирает слизь из его рта, держа малыша вверх ногами, и слёзы текут по моему лицу. Я смотрю на Кейли, лицо у неё красное, её грудь поднимается и опускается, пока она пытается отдышаться и плачет, когда врач кладёт нашего сына ей на грудь.

— Боже мой, — она всхлипывает, и её рука убаюкивает нашего ребёнка, когда он издаёт свой первый звук. — Мой малыш, — она рыдает, когда я наклоняюсь и целую его мокрую голову, а затем целую мать моего ребёнка, жену, которую мне так повезло иметь, и воина в нашей семье.

— Я так сильно тебя люблю. Ты такая смелая, детка, очень-очень храбрая, — я целую её в лицо, пока медсестра забирает у нас ребёнка, а врач просит меня перерезать пуповину.

Она протягивает мне ножницы, и я режу между белыми зажимами. Медсестра относит малыша на столик, где взвешивает, обтирает, надевает на него памперс, а затем приносит обратно к нам.

— Вот он, колоссальные десять фунтов, две унции[26], — она улыбается, когда доктор заканчивает с