вдруг накроет болезнь и, как и Петр, умру и я. Исключать такое нельзя точно. Напротив, именно это прежде всего приходит на ум.

Вот потому я и решил, что хотя бы перепишу завещание. Это завещание передать все… А кому?

— Так позвать Остермана? Али кого из писарей? — спросил Апраксин.

Суворов смешно закатил глаза. Это называется «испанский стыд». Василий переживает за тупость своего напарника.

— Нынче же, Ваше Величество. Тут было нужно для письма, — спохватился Суворов.

— Вот ты и напишешь рукой своей. Я еще слаб, — сказал я, но когда заметил, что Апраксин не слушает меня, а рассматривает согнувшуюся у ведра с водой служанку, добавил: — но сил, кабы палкой по мордасам дать, у меня станет. Смотри на меня, когда с тобой государь говорит!

Апраксин тут же подобрался и встал в стойку «смирно». Являл собой вид лихой и придурковатый. Прям по тем заветам, что приписывают мне, но я такого не говорил, как оказалось. Ну или этот фрагмент памяти стерся.

Я собирался отдать империю не Лизе. Какая Лиза? Слабость Петра, любимая дочь, но… Анне Петровне отдать. И потребовать, чтобы она со своим мужем жила тут, в Петербурге. И обязательно чтобы гнали от престола Катьку. Ну и Меньшикова прижали к ногтю.

Так что я переодевался, вернее меня… ну и диктовал указ. Анна была умной, спокойной, рассудительной. Она замужем, потому быстро должна была наследника принести. Тут была надежда, что не такого крайне спорного персонажа, как Петр III в иной реальности. По крайней мере, если воспитываться станет в России, то ненависти к стране не должен чувствовать.

Картина, конечно… Стою, поддерживаемый дюжим мужиком, Апраксиным, чтобы не упал. Голый, трясу своими чреслами, к слову… ну не об этой, нынче болезненной части уже моего тела. И при этом диктую Суворову самый может быть важный документ в истории России.

Стыдно не было. Чего стыдиться? Наготы? Нет… Если только все те миазмы и зловония, что меня окружали и что исходили от меня. Вот это было и противно и за это было стыдно.

Так что я, поддерживаемый двумя гвардейцами, старался умываться. Пока служанка не подошла и не начала обмывать меня мокрым полотенцем. Гвардейцы придерживали, гной и пот, кровь — все смывалось.

— Поменяйте воду, — сказал я.

Но быстро понял, что это чревато с тем, что служанка выйдет и может своими действиями выдать меня. Впрочем, оказалось, что тут была большая кадь с водой, на несколько ведер точно. Так что скоро я наклонился к воде и окунул в нее свое лицо.

— И пусть Меншиков отдаст все свои ворованные деньги из банков английских и венецианских, или пытки и лютая смерть его и всех… — диктовал я указ. — … Катьку в монастырь.

А перо, ведомое рукой Василия Суворова скрипело по большому, формата ближе к А3 формату, листу бумаги.

Переодевание в чистое белье, даже с помощью предельно аккуратных, дрожащих от страха гвардейцев, забрало у меня последние крохи физических сил. Я лежал на взбитых подушках, укрытый тяжелым собольим одеялом, и чувствовал себя выброшенным на берег китом. Дыхание со свистом вырывалось из груди, сердце колотилось где-то в горле.

Но мозг, освобожденный от пелены уремического отравления, работал с холодной ясностью.

Я провел мысленную инвентаризацию активов. Физическое состояние — предсмертное, но с положительной динамикой. Лояльная служба безопасности — отсутствует (эти двое у дверей не в счет, они лишь исполнители). Тем более, что Апраксин и вовсе может быть враждебным, это зависит от степени погружения в дворцовый переворот его отчима, Андрея Ивановича Ушакова. Мое окружение — совет директоров, готовый разорвать компанию на куски, как только констатируют смерть генерального.

Мне было намного проще думать понятиями корпорации. Впрочем, а чем Российская империя не корпорация?

И тут вновь боль. Прямо чувствовал, что температура поднялась. Болело в паху, но пить хотелось неимоверно. Особенно после умываний, организм словно бы увидел желанное и сейчас даже через боль требовал. Так можно умереть от обезвоживания.

— Воды, — потребовал я.

Служанка быстро подала воды. Я решил сам попить, но занес кубок и…

— Черт, — сказал я, разливая всю воду на себя. Может и хорошо, от холодной воды, кажется немного легче становится.

Ледяная вода, плеснувшая в лицо, обожгла кожу, но не принесла ожидаемого чуда. Я надеялся, что холодный рассудок вернется мгновенно, и голова заработает с привычной, компьютерной четкостью, как в моей прошлой жизни. Но нет. Боль, грызущая низ живота, хоть и отступила на полшага, никуда не исчезла, продолжая пульсировать и добавляя мерзкого, глухого шума в черепной коробке.

Нужно было срочно принимать решение. Думать. Выстраивать стратегию выживания из сложившегося, прямо скажем, катастрофического положения.

На дворе стоял восемнадцатый век. Время диких предрассудков, дремучих суеверий и дворцовых переворотов. Эта мысль бешено крутилась у меня в голове, словно ветряная мельница, разгоняя липкий туман в сознании. Если они решат, что в мертвого царя вселился бес — меня просто удавят подушкой во славу Божию. Учитывая, что это выгодно сейчас многим, кому я, Петр, дал силу, то вариант с убийством не такой уж и не логичный.

Меня никак не покидало странное, интуитивное чувство, что единственным человеком здесь, кто действительно казался на моей стороне и искренне сожалел о моей кончине, был Феофан Прокопович. Его слова, сочившиеся брезгливостью и отвращением к тому, что вот-вот начнут делить наследство, точно были искренними.

Я мысленно «кликнул» на один из файлов в своей гудящей голове, принудительно вызывая обрывки памяти реципиента — самого Петра Алексеевича. И пазл сложился. Да. Именно этот властный старик с пронзительным взглядом был тем самым священником, что совсем недавно читал надо мной отходную молитву, готовя душу к встрече с Создателем.

Насколько позволил мой измученный болезнью организм, я резко выпрямился. Правда, сделать это самостоятельно не вышло. Огромное, тяжелое тело императора пришлось поднимать двум дюжим молодцам-гвардейцам. Повиснув на их крепких руках, я тяжело задышал и перевел взгляд с одного на другого.

Мне предстояло частично раскрыться перед ними. Именно частично. Потому что заявить этим бравым усачам: «Здраве будьте, я пришелец из будущего» — означало немедленно поставить размашистую кровавую роспись под собственным смертным приговором.

— Господа гвардейцы… — хрипло, едва узнавая собственный раскатистый бас, обратился я к ним. — Милостями своими я вас впредь не обделю. Но многое сейчас зависит от вас, вашей преданности Престолу и Отечеству, кое невозможно без сильного Престола. И от того, насколько крепко вы умеете держать языки за зубами.

Услышав царский голос, молодой Апраксин рефлекторно вытянулся по стойке «смирно». Забывшись, он отпустил мой