— И что тогда?

— Тогда ее нужно накормить, — его дыхание касается волос у моего уха. — Накормить женой короля — королевой. Ее жизнь должна влиться в золото, чтобы утихомирить струну.

— А если нет?

— Болезнь. Гниль, — он взмахивает рукой, указывая в ночную черноту. — Смерть.

Я чувствую привкус тревоги и той самой лживой овсянки.

— И ты ждешь, что я в это поверю? Что Смерть из плоти и крови, не меньше, выпотрошил себя, как арфу?

— Верь или нет. Суть дела не меняется от того, принимают ее крестьяне или нет.

— Нелепица. — А что, если нет? Что, если это правда и гнили можно положить конец? Шанс для отца и Дарона поправиться. Жить! — Хорошо, — осторожно говорю я. — Допустим, я тебе верю. Почему тогда король Каэль не «накормил» ее? Если все так просто? Женись на девушке, пусти ей кровь, принеси жертву. Почему не было свадьбы? Почему не было похорон?

— Потому что наш король — эгоист, — последнее слово звучит остро, как бритва. — Он думает, что если отвергнет корону, отвергнет кровь, то изморит проклятие голодом. Разрушит его.

— А вдруг он прав? — слова вылетают слишком быстро, слишком защитно, будто я уже приняла сторону короля, даже не до конца веря в эту историю. — Вдруг это сработает? Вдруг проклятие рассыплется, и мы все будем танцевать с полными животами и тяжелыми кошельками?

— Тогда, пока вы этого дождетесь, вы похороните половину королевства, — голос Вейла слишком спокойный, слишком уверенный. — Если оно вообще разрушится. А этого не случится.

— Говоришь как человек, который знает финал каждой истории.

— Я знаю финал истории твоего брата, — его слова остры, как лезвие, прижатое к кровоточащей ране. — Как думаешь, сколько ему осталось? Хватит ли времени королю, чтобы обречь на смерть сотни, тысячи людей… когда достаточно лишь одной жизни?

Горло перехватывает от слез, которые я сглатывала раньше. Ненавижу, что он знает мою самую большую боль. Ненавижу, что он тычет туда пальцем, ковыряясь в моем горе.

Глубоко вздохнув, я прокручиваю его рассказ в голове, как кусок веревки, проверяя на прочность. Если она выдержит, своей жизнью я могу окупить жизни отца и Дарона. Если порвется, ничего не изменится, кроме способа моей смерти — быстро во дворце вместо медленного угасания здесь.

— Если эта штука со струной реальна, то одна жизнь спасает всех остальных. Одна, — я поднимаю палец, который, к счастью, в темноте не виден. — В обмен на мою семью.

— Целое королевство, — говорит он с почтением, которое не совсем вяжется с отсутствием героизма в моей крови. — Что такое одна жизнь в сравнении с целым королевством Иссория?

— Это моя жизнь. Так что уж прости, если я поспорю о весомости.

— Спорь, — разрешает он. — Но спорь с цифрами, а не с историей. Сколько домов на этой неделе варили суп на грязной воде? Спроси дочь могильщика, сколько личинок помещается во рту у женщины.

— Я дочь могильщика.

— Знаю, — тихо отвечает он. — Поэтому я и просил прийти тебя.

Я сглотнула сухой ком гнева. Гнева от того, что могла бы спасти стольких людей раньше. Гнева от того, что в итоге могу не спасти никого.

— Допустим, я дура и сделаю то, что ты просишь, — говорю я. — Король еще ни на ком не женился. С чего бы ему начинать с меня? С крестьянки, копающей могилы.

— С того, что… — его взгляд скользит к моим губам, и это совсем не должно вызывать то странное чувство в животе. — В тебе есть то, чего не было у другой.

Слова, от которых любая другая девушка засияла бы, если бы не мое чутье, зацепившееся за это «другая».

— Ты уже пробовал это раньше? Пытался женить его на ком-то? Чтобы насытить проклятие?

— Однажды. Очевидно, безуспешно.

— Почему? Что такого сложного в том, чтобы убить девчонку, когда их каждое утро полно в канавах?

— Потому что любовь — штука хлопотная, — он пожимает плечами, серебряные нити вышивки на дорогом жилете поблескивают в темноте. — Его сердце должно болеть, когда он приносит королеву в жертву, Корона не примет меньшего. Но он надежно охраняет свое сердце и ни для кого его не открывает.

— Любовь? — я едва дышу. — Ты ждешь, что я явлюсь во дворец и… что? Заставлю короля влюбиться в меня? К какому сроку? К ужину? Я понятия не имею о… — слово застревает в горле, нелепое и огромное. — Любви.

— Ты знаешь больше, чем думаешь, — в темноте он касается моей челюсти тыльной стороной пальцев — легкое прикосновение, чтобы напомнить моей коже, как мы близки. — Ты отказываешься от платы, чтобы мальчишка прожил еще день. Ты держишь ведро отца твердыми руками. Ты шутишь для брата, чтобы гниль в его легких звучала как смех.

— А ты неплохо следил за мной из теней. — Осознание этого заставляет меня на миг оцепенеть. — Я бы сказала, что то, что ты делаешь, — государственная измена, заговор за спиной короля. Если король Каэль не может тебе доверять, то с чего бы мне? Какая тебе от этого выгода?

— Ты имеешь в виду, помимо того, что мне не придется вдыхать вонь разложения, куда бы я ни пошел? — он выгибает бровь. — Пусть мой вид не вводит тебя в заблуждение: я страдаю от этого проклятия так же, как и все остальные.

— Ну, ты выглядишь весьма здоровым. Сытым. Ухоженным. — Я в шутку раздуваю ноздри, и в нос тут же ударяет его аромат гвоздики и росы. — Оскорбительно чистым.

— На рассвете у восточного моста тебя будет ждать карета, — говорит он. — Она отвезет тебя во дворец, где ты займешь место сиделки. Все уже устроено.

— Сиделки? Сидеть, смотреть за садом?

Он позволил себе закатить глаза.

— За королем.

— Я буду причесывать его, помогать натягивать штаны, застегивать пуговицы на рубашках?

Вейл неопределенно качает головой, словно не зная, как ответить, но в итоге кивает.

— В том числе.

— До сих пор я ухаживала только за трупами.

В его груди зарождается странный звук, похожий на подавленный смех. Он разворачивается, собираясь уходить.

— На рассвете, Элара. Заверь семью, что во время твоего отсутствия им будут присылать монеты и хлеб.

— Стой! — я хватаю его за плечо, достаточно крепко, надеясь, что не выгляжу так, будто мне жизненно важен ответ, но… — Что во мне есть такого, чего не было у другой?

Его губы оказываются так близко, что я чувствую форму слов раньше, чем слышу их:

— Сама увидишь.

Глава пятая

Элара



Карета ждет там, где восточный мост прогибается над рекой.