со своими правилами, подобно дикому оленю, привыкшему к свободе, – и склонить гордую выю под солидною обувкой леди Энтвистл!

Но нет худа без добра, и была, была определенно, оборотная, приятная сторона даже в перемещении Лика в иную сферу деятельности.

Когда он клал в карман бумажник, рука наткнулась на письмо, доставленное Лику утром. После недолгого спора с самим собой о том, имеет ли он право вскрыть письмо, он его вскрыл. Письмо гласило: «Дорогой мистер Лик, я так рада, что вы мне написали, и фоточка такая симпатичная. Зря только вы на машинке печатаете. Не знаете, как это действует на женщину, не то бы не печатали. Но все равно я рада с вами познакомиться, как вы предлагаете. Может, сходим вместе в „Маскелин и Кук“ завтра вечером (в субботу)? Только знаете, это теперь не в Эджипт-Холле. Это в Сент-Джордж-Холле теперь, по-моему. Но вы в „Телеграфе“ поглядите; и время там указано. Я подойду к открытию. Вы меня по фоточке узнаете; и еще у меня красные розы будут на шляпке. Покамест au revoir. Искренне ваша. Элис Чаллис. P. S. Там в „Маскелин и Куке“ много темных мест. Так что попрошу вас, чтобы вели себя как джентльмен. Вы уж извините, это я так, на всякий случай. Э. Ч.»

Пройдоха Лик! Хотя б отчасти явилось объяснение крошечной пишущей машинке, которую его слуга везде таскал с собой, а теперь Прайам оставил на Селвуд-Террас.

Прайам бросил взгляд на фотографию, в бумажник; и, как ни странно, в «Телеграф».

Женщина с тремя детьми ворвалась в гостиную и тотчас заполнила собою все; дети, на разные голоса ликуя, орали: «Ма-а!», «Мамма!», «Ма-а-а-ма!». Когда одна из благородных дам плыла мимо него, он рискнул выговорить:

– Простите, сколько я вам должен?

Не отклоняясь от курса, она кинула на стол бумажку и предупредила строго:

– В кассу заплатите.

Он отыскал кассу, скрытую в вязовых пущах, и тут уж увидел истинную аристократку – и даже не в муслине. Те, другие, были графские дочери, но эта – наследная княгиня в наряде для коктейля.

Он выложил соверен Лика.

– Помельче не нашли? – отрезала княгиня.

– Да, к сожалению, простите, – промямлил он в ответ.

Она брезгливо взяла соверен, повертела.

– Теперь с этим возись, – припечатала она.

Потом отперла один ящичек, другой, скрепя сердце, отсчитала восемнадцать шиллингов и шестипенсовик, и отдала все это Прайаму Фарлу, не глянув на него, не проронив ни слова.

– Благодарю вас, – сказал он, засовывая сдачу в карман.

И под крики «Ма-ама!», «Ма-а-а!», «Ма-а-ма-а!» он поспешил прочь, – отринутый – без сожаления, гордо – хрупкими, тонкими созданиями, борющимися за существование в огромном городе.

Элис Чаллис

– Вы мистер Лик, наверно? – окликнула его какая-то женщина, когда он мешкал возле Сент-Джордж-Холла, осматривая вечернюю публику. Он отпрянул так, будто женщина со смутным акцентом кокни приставила пистолет к его виску. Он перепугался не на шутку. Простительно полюбопытствовать, а что же он делал возле Сент-Джордж-Холла? Ответ на столь естественный вопрос затронет самые тайные пружины человеческого поведения. Два человека уживались в Прайаме Фарле. Один был застенчивый и робкий господин, давным-давно себя убедивший в том, что решительно предпочитает не встречаться с себе подобными, – собственно, возведший свою трусость в добродетель. Второй был лихой, отчаянный парнюга, любивший самые рисковые приключенья и обожавший брататься с первым встречным. № 2 часто ставил № 1 в затруднительные положения, из которых № 1, как он ни злился, как ни стеснялся, не спешил выпутываться.

И разумеется, это № 2 с самым беспечным видом шел по Риджент-стрит, вдохновленный зыбкой возможностью встретить женщину с красными розами на шляпке; зато № 1 предстояло расхлебывать кашу. Никто не мог бы удивиться больше № 2, когда исполнялась тайная мечта № 2 о неожиданном сюрпризе. Но как бы искренне, как бы невинно ни было удивление № 2, – № 1 это ничуть не облегчало положения.

Фарл приподнял шляпу и в тот же миг разглядел красные розы. Он, конечно, мог отречься от имени Лика и бежать, но он не шелохнулся. Левая нога готова была пуститься наутек, но правая приросла к месту.

И вот они пожали друг другу руки. Но как она его узнала?

– Я, по правде, вас не очень-то и ожидала, – сказала дама, все с тем же едва заметным акцентом кокни. – Но, думаю, чего же случай упускать, раз он не смог прийти. Взяла и сама вошла.

– Но почему вы меня не ожидали? – спросил он нерешительно.

– Ну, раз мистер Фарл умер, у вас, понятно, много дел, да вы и не в настроении, наверно.

– А-а, ну да, – заторопился он, поняв, что надо быть поосторожней; он совсем забыл о смерти мистера Фарла. – Но откуда вы знаете?

– Откуда я знаю? – вскрикнула она. – Интересно! Да поглядите вы вокруг! И так по всему Лондону, шесть часов кряду. – Она показала на оборванца с оранжевым плакатом в виде фартука. На плакате огромными черными буквами значилось: «Скоропостижная кончина Прайама Фарла в Лондоне. Срочный особый выпуск». Другие оборванцы, тоже в фартуках, правда, других тонов, столь же выразительно возвещали своей оснасткой о кончине мистера Фарла. И, вываливаясь из Сент-Джордж-Холла, толпа жадно выхватывала газеты у этих вестников беды.

Он покраснел. Странно – полчаса целых идти по центру Лондона и не заметить, что летний ветер по всем углам треплет твое имя. Но ничего не поделаешь. Такая уж натура. Только сейчас он понял наконец, какими судьбами Дункан Фарл объявился на Селвуд-Teppac.

– Так что же, вы плакатов не видали, что ли? – недоумевала она.

– Не видел, – сказал он просто.

– Ну, значит, очень уж задумались! – она вздохнула. – Хороший был хозяин?

– Да, очень, – ответил Прайам честно.

– Вы не в трауре, как я погляжу.

– Да. То есть…

– Я и сама насчет траура не очень, – она продолжала. – Говорят, уваженье надо выказать. А по мне, если не можешь уваженье выказать без пары черных перчаток, с которых вечно слезает краска… Не знаю, как вы, а я всегда была не очень насчет траура. И зачем на Бога лишнее роптать! Правда, по-моему, про Бога тоже чересчур много болтают. Не знаю, как вы, а по-моему…

– Я совершенно с вами согласен, – и он расцвел той нежной улыбкой до ушей, которая порой, вдруг и не спросясь, преображала все его лицо.

Она тоже улыбнулась, взглянув на него уже почти по-дружески. Была она маленькая, толстоватая – да что там, толстая; пухлые розовые щеки; снежно-белая хлопковая блуза; красная юбка в неровных складках; серые хлопковые перчатки; зеленый зонтик; и в довершение всего – черная шляпка с красными розами.