жить спокойно, эта операция пройдет успешно». Но ничего не меняется, поэтому я так и размышляю.

Гнев, который уже начинал нарастать в Вонёне, вдруг рассеялся. Он молча слушал.

– Честно, – продолжила девочка, – каждый раз, просыпаясь утром, я удивляюсь, что еще жива. Если мне судьбой положено умереть рано, то какой смысл в том, что я изо всех сил брыкаюсь и пытаюсь любыми способами выжить? Не бесполезно ли это? Поэтому вечером я всегда молюсь, чтобы получилось уйти во сне, когда я этого не смогу понять. Не хочу умирать, чувствуя, как умираю. Не хочу лежать и думать, как сильно я хочу жить, и при этом не иметь возможности ничего изменить.

Вонён не знал, что ответить. Чхэи все так же смотрела в окно. Она с силой закусила губу, и та налилась кровью. Как бы она ни старалась выглядеть равнодушной, но все же была ребенком, который не умел скрывать свои чувства. После короткой паузы Вонён все-таки заговорил:

– Я не прошу тебя верить мне. Я и сам не соглашаюсь, когда говорят, что людям нужно доверять. Поэтому мне на это все равно. Прошу только одного: поверь в мое сердце. В то, что я создал.

Чхэи от таких неожиданных слов подняла на него покрасневшие глаза. Вонён сам удивился тому, что сказал, и неловко усмехнулся.

– После сможешь хоть марафон пробежать, никто даже и не удивится, дитенок.

– Да зачем мне это? Я бы хотела просто поступить в университет. Как остальные ребята.

– В университет абы кого не берут. Для этого учиться надо.

Она слабо улыбнулась, и он тоже. В этот раз его улыбка была настоящей.

День «X»

С самого пробуждения Чхэи твердила себе, что эта операция ничем не будет отличаться от десятка других, через которые она уже прошла. Это вчера, как мантру, весь день повторяли родители, и их уверенность передалась ей. Девочка старалась держаться за эту мысль. Иначе дурное предчувствие, которое осталось после странного сна, полностью ее поглотило бы.

Во этом сне Чхэи была одна в маленьком, прямоугольном домике, с деревянным полом и длинным высоким столом, делящим пространство пополам. Перед ним – три барных стула в ряд. Это место напоминало небольшую закусочную. На противоположной стороне стола была кухня. Сон был слишком детальным – она отчетливо видела и раковину, и полки, и газовую плиту, и холодильник. Вокруг Чхэи не было никого.

На столе стоял круглый чизкейк, ее любимый. На нем было девятнадцать длинных свечек. Они еще не горели. Чхэи поняла, что это торт на ее девятнадцатилетие, и кое-что вспомнила. После операции она, мама и папа собирались вместе отметить ее день рождения.

В прошлом году Чхэи не выходила из палаты ни разу, почти все двенадцать месяцев провела в больнице. А в тот день, которого она с таким нетерпением ждала – свой девятнадцатый день рождения – впала в кому, находилась на краю жизни и смерти. Она пришла в себя только через несколько дней после праздника и не смогла даже задуть свечи в «свой» день. Чхэи не хотелось признавать, что она, буквально в свое отсутствие, стала совершеннолетней.

И вот снова приближался очередной день рождения. Она попросила у родителей поставить на торт ровно девятнадцать свечей, не больше. Пусть хоть так она прочувствовала бы этот возраст. Девочка не могла принять тот факт, что нужно было праздновать двадцать лет. Пусть потерянного времени уже было не вернуть, но ей хотелось начать новую жизнь с той цифры, которую она выберет сама. Это возместило бы потерянный год. Восемнадцать лет она отдала больнице, так почему она не могла хотя бы своим совершеннолетием распорядиться так, как пожелает?

«Всего лишь один год», – думала она. Конечно, ей было жалко все упущенное время, но хотя бы девятнадцатый год она хотела прожить полностью.

Во сне Чхэи не осознавала, что спит. Она сидела за столом и ждала гостей, которые все не приходили. В сущности, кроме родителей, ждать было и некого. Она взглянула на чизкейк. Его гладкая беловато-желтая поверхность бликами отражала свет.

Традиционный низкий столик, праздничные колпаки, которые она так не любила надевать, и чизкейк, вдвое больше ее головы. Единственный в жизни настоящий день рождения, – ее семь лет. Тогда они всей семьей собрались вокруг стола и вместе съели торт. Она до сих пор помнила, каким вкусным он был, как тесто таяло на языке. У Чхэи даже потекли слюнки, и она с усилием сглотнула.

Каждый раз, когда она моргала, поверхность чизкейка поблескивала. Девочка подняла голову и посмотрела на белый бумажный фонарь над столом. В его складках преломлялся свет, как в графине с водой, который в школе использовали на уроках рисования. Свет отражался на гладкой верхушке чизкейка и щекотал ей глаза.

Чхэи обернулась и заметила маленькую дверь с круглым окошком. Она прищурилась, пытаясь разглядеть, что было за ним, но из-за яркого света снаружи видно ничего не было. Вдруг ее охватило желание выйти навстречу людям. Она поднялась и направилась к выходу. С каждым шагом солнечный свет в окошке становился все сильнее. Когда глаза начало слепить так, что держать открытыми их было невозможно, Чхэи разбежалась и настежь распахнула дверь.

В этот момент она проснулась.

– Дочка, моя девочка.

Мягкий голос отца вернул ее в реальность. Чхэи с силой прикусила нижнюю губу. Перед ней сидели родители и внимательно вглядывались в ее лицо.

– Тебе пора. – Папин голос дрожал от тревоги.

Рядом мама изо всех сил старалась держать открытыми опухшие от слез глаза. Сколько же она проплакала ночью?

– Малышка, ты ведь справишься, да?

– Ну не называй меня так, – капризно ответила Чхэи маме. Та вечно звала ее милыми прозвищами. Девочку это хоть и смущало, но втайне нравилось. В этих словах она чувствовала мамину любовь и нежность. Хоть и ворчала каждый раз: – Какая я малышка? Я уже давно совершеннолетняя.

Как назло, операцию назначили за день до ее дня рождения. С того момента, как назначили дату, в голове то и дело мелькала мысль: «А вдруг я не доживу до него?» Но вслух родителям она такого сказать не могла. И так знала, что они сами мучаются от этой мысли.

– Купите самый большой чизкейк? – как маленький ребенок протянула девочка, будто была уверена, что сразу после операции выйдет из больничной палаты и сможет устроить праздник. Это был максимум, который она могла сделать, чтобы приободрить родителей. Ей не хотелось, чтобы встреча перед операцией прошла в слезах или жалостливых речах. Она ненавидела, когда родители из-за нее плакали.

– Девятнадцать свечей, да? –