— Вы это знаете или в это верите? — спросил Судоплатов.

— И то и другое. А разве на войне у того, кто себе не врёт, бывает иначе?

Судоплатов не ответил. Но Воронин уже умел различать на этом непроницаемом лице едва заметные зарубки — и одну такую сейчас увидел.

— Свежими резервами, которых у нас нет, — негромко сказал Судоплатов.

— Которые есть, — сказал Воронин и тут же поправился, потому что выходил на тонкий лёд: — Которые, я уверен, найдутся, если их беречь, а не бросать в топку поодиночке прямо сейчас. Не мне судить, откуда. Но если их подвести скрытно и ударить разом, в тот час, когда он встанет обессиленный, — это будет не отбой. Это будет перелом.

— Допустим, — сказал Судоплатов, и не было в голосе ни согласия, ни насмешки, одна проверка. — Допустим. А теперь объясните мне, отчего вы так уверены в его слабости. Газеты пишут, что он силён как никогда, и на сей раз газеты не врут — он под Москвой. Чем вы это бьёте?

— Колеёй, — сказал Воронин, не задумываясь. — Одна железная дорога на всё их крыло, и та чужая, перешитая на ходу, рвётся от партизан и латается на живую нитку. Горючим, которого по грязи на тысячу вёрст не наподвозишь. Шинелью, которой у него нет: он эту зиму встретит в летнем сукне, и первые же морозы посадят ему в лазареты больше людей, чем мы кладём в бою. Конями, которые мрут. Это не догадки, товарищ старший майор, это арифметика тыла, её можно сложить на бумаге — я и сложил. Сила на острие — да. А за остриём пустота, которую он не успел заполнить. Бить надо в пустоту за остриём, а не в само остриё.

Судоплатов слушал, не перебивая, и лица его по-прежнему было не прочесть. Но он не остановил Воронина ни разу — а это, как тот уже знал, у этого человека стоило многого.

Судоплатов смотрел на него долго и без выражения.

— Вы говорите про резервы так, лейтенант, будто знаете, что они есть и откуда подходят, — произнёс он тихо. — Этого вам знать не положено. И я не спрашиваю — вижу, что не ответите. — Он, не меняя позы, выдвинул из-под записки тонкую серую папку и положил поверх своей. — Прочтите. Не всё. Верхний лист.

Воронин узнал почерк раньше, чем разобрал слова: ровный, мелкий, без нажима. Семёнов. «…систематически обнаруживает осведомлённость, несовместимую с должностью и происхождением; источник установить не удалось; полагаю необходимым рассматривать как возможную вражескую инсценировку, проверку не прекращать…» Сухо, без злобы, по-деловому ровно — и оттого вдвойне опасно. Человек с неподвижным взглядом никуда не делся: он переложил своё «не сходится» на бумагу и отправил туда, где не прочесть её не могли.

— Старший лейтенант госбезопасности Семёнов, — ровно сказал Судоплатов. — Дотошный. Пишет о вас с лета, упрямо, через головы. Одна из бумаг легла на меня. Так что про «откуда» спрашивать не буду. Спрошу иначе. Вот человек, который полгода кряду уверяет, что вы немец. Убедите меня, что он неправ. Не бумагами, не трофеями. Сейчас, на словах.

Воронин не торопился. Соврать было нельзя — этот прочёл бы ложь, как прочёл бы её Семёнов. И правду сказать было нельзя. Оставалось третье — единственное, чего не подделаешь.

— Убеждать не стану, товарищ старший майор, — сказал он. — Доказать, что я не немец, нельзя; это и Семёнов знает, оттого и не уймётся. Можно другое — поглядеть, кому я был полезен. Всё, что я наносил за полгода: разведполёты, их штаб, эшелон, вот эта зима — легло в одну сторону. Против немца. Ни единым словом я ему ещё не сослужил. Засланец так не работает: засланец бережёт хозяина. Семёнов считает, чего во мне не сходится. А вы посчитайте, чего я стою и на чьей чаше. Тогда и решайте.

Судоплатов слушал, не перебивая, и лица его было не прочесть. Потом тяжело накрыл серую папку ладонью — не отодвинул, не убрал, оставил при себе.

— Логично, — сказал он. — Слишком даже логично для человека, которому нечего скрывать. — Он помолчал. — Бумагу Семёнова я не порву. Пусть лежит. Сомнение, которое нельзя снять, лучше держать под рукой, чем выбрасывать. — Он подался чуть вперёд, и от этого малого движения в комнате будто прибавилось тяжести. — Так что слушайте, лейтенант, что меня в вас занимает на самом деле. Не откуда вы. А — ошибётесь вы или нет.

* * *

Воронин понял, что наступила минута, ради которой он писал три ночи.

— Проверьте, — сказал он. — Не верьте мне на слово, товарищ старший майор. В записке есть малое и скорое. Немец двинется снова в середине ноября — и встанет, не дойдя. Две недели, край три. Не сбудется — рвите бумагу и меня вместе с ней. Сбудется — прочтите остальное ещё раз.

Это было дерзко. Он поставил всё на один срок, на одну проверяемую кость — и знал, что выиграет, потому что про середину ноября помнил твёрдо, как помнил всё. Судоплатов выдержал паузу, медленно откинулся назад.

— Поставили себя на кон, — сказал он. — Целиком, на один срок. Так делают либо шарлатаны, либо те, кто уверен. — Он чуть прищурился. — Шарлатаны так не нервничают, как вы сейчас не нервничаете. Это я отмечаю.

Он встал. Поднялся легко для своей грузности, прошёл к зашторенному окну, постоял к Воронину спиной. Потом обернулся, и решение в нём было уже принято — Воронин видел это раньше, чем тот заговорил.

— Слушайте сюда, лейтенант. Я не верю вашей бумаге. Целиком — не верю, верить целиком чужому уму вредно для здоровья. Но я давно не встречал головы, которая считала бы так, как ваша, и я не намерен оставлять такую голову в линейной группе, где её при первом удобном случае спишут в расход или съедят свои же. — Он вернулся к столу, но не сел. — С сегодняшнего дня вы поступаете в моё личное распоряжение. Не в группу, не в отдел — лично ко мне. Будете думать, считать и докладывать мне. Группу свою сохраните, она при вас. Но голова ваша теперь моя. Понятно говорю?

— Понятно, товарищ старший майор.

— Не «понятно». — Судоплатов наконец