фабрики все же не сравнить с капиталами магната фон Мекка, поэтому кувшиновская линия выписывает аккуратные кривые, особенно круто извиваясь перед мостами через местные речки. А вот мост алапаевской узкоколейки через реку Туру – ему предшествует ряд деревянных конструкций-ледорезов, напоминающих о стихийной силе весенних половодий. Тем же, кто ездил на «матрице» по единственной в России горной узкоколейке, наверняка знаком топоним Волчьи Ворота – самый стесненный скалами участок дороги, где захватывает дух от непонимания, как тут вообще может проехать поезд.

Поезд в лесу

С другой стороны, железные дороги, построенные в эпоху своего расцвета, часто впитывали культурную специфику соединяемых регионов. Самое простое проявление этого процесса – названия остановок (особенно второстепенных), которые нет-нет да и передают ласкающие слух переливы местных топонимов. Уже упоминались Элисенваара и Иван-Казармы, но рядом встретятся и Овинище с Остолоповом, а какой-нибудь Безбожник на Вятке сухо напомнит об исторических веяниях. Но талантливые инженеры и архитекторы не ограничивались простым копированием душевных названий – они старались отобразить специфику региона в оформлении вокзальных ансамблей. В изящных двухэтажных срубах Вологодско-Архангельской линии откликаются массивные северные избы, а вокзал транссибирской Слюдянки отражает геологическое богатство байкальских берегов. Станция Муром авторства Алексея Щусева напоминает кусок древнерусской крепости или монастырской стены, а конструктивистский дворец в Иванове напоминает о фабричных жилых кварталах той же эпохи.

В конечном счете роль железных дорог была скорее градообразующей – никто не ставил себе цель подсластить колорит местных культур. Но со временем эти культуры поглотили и одомашнили инвазивную транспортную инфраструктуру, и теперь поселок Топорок невозможно представить без аккуратного и простого деревянного вокзальчика на одноименной станции, а выложенные мозаикой на южных станциях сельскохозяйственные мотивы кажутся естественным выражением духа станицы такой-то.

И наконец…

Как правило, станцию Буй я встречал крепким сном в проходящем рано утром поезде или эпохальной электричке Галич – Вологда (что с ней теперь?). Но однажды Буй удостоился особого визита – впрочем, недолгого, ведь целью поездки была небольшая лесная узкоколейка в близлежащих лесных гущах. В сонном поселке на заросшей пожелтевшей травой станции покоились разнообразные вагоны, а нить кривых рельсов терялась в поглощаемой буйством зелени просеке. План уехать на чем-либо железнодорожном казался обреченным на провал; а вот идея найти пива в ближайшем сельпо и завалиться в томную дрему в одном из заброшенных вагонов была куда реалистичнее. Впрочем, само наше несколько неожиданное появление в заурядном лесном поселке быстро привлекло внимание местных жителей и привело к появлению владельца дрезины. Так четверо мужчин – один абориген и трое пришельцев – отправились в ту самую гущу зелени. Цель такого рейса вне расписания была крайне туманна: «Давай, братишка, просто в лес, а там посмотрим». Нам хотелось приключений.

Под тарахтение двигателя от какого-то мотоцикла или бензопилы и металлическое эхо перестука колес мы удалялись в лес, цепляя достигшие внушительных размеров лопухи и зонтичные. Синева неба была густой, как мазки на «Озере» Левитана. Не менее насыщенной была и зелень лесного разнотравья. Впереди до поворота мы видели только тоннель из растительности – а что за ним? Так мы оказались на ответвлении (усе), ведущем на единственную действующую лесозаготовительную делянку. Рельсы, наспех кинутые на распилы березы, будто прокрадывались между елками, чтобы наконец выбраться на свет безлесного прямоугольника. Что на лесных, что на торфяных узкоколейках места заготовки сырья всегда отличаются художественным нагромождением фактурной техники и перекорчеванной природы. Так было и здесь: посреди перепаханного дерна свежесрубленной лесосеки замерли видавшие виды трелевочные машины.

За делянкой у травы появилось еще больше свободы, уже не ограниченной габаритами больших поездов. Чем дальше мы удалялись от поселка, тем больше путь оправдывал типовое название нашей легкой дрезины – «пионерка». Я чувствовал себя настоящим первооткрывателем диких буйских земель. Лопухи и луговые травы уже беззастенчиво хлестали по рукам и лицу, а мотор натужнее тарахтел, пробуксовывая колесами по заросшим рельсам.

Спустя какое-то время остро ощущается диалектика момента. С одной стороны – экстатическое погружение в трансцендентную природу происходящего, со всеми деталями, звуками, мыслями или их отсутствием, небом, росой, лесозаготовительной промышленностью и утренним Буем. Словом, полное отстранение от времени и бытовых величин. Но с другой стороны – манящая неизвестность зеленого тоннеля и растущая густота обступающих нас лопухов. Хрупкий, противоречивый баланс внутри: хочется и остановить момент, и оказаться там, дальше, за поворотом. Постепенно замедляющаяся «пионерка» будто нарочно примиряла оба желания – созерцание и авантюризм.

Вдруг заросли слегка расступились, и перед нами возник погруженный в покой забвения лесной разъезд, на запасном пути которого стоял белоснежный вагон. Его белизна одновременно и контрастировала с буйством зелени, и добавляла пастельной нежности этой камерной мизансцене. Двигатель затих, мы оказались в тишине главными героями на сцене. Квинтэссенция познания неизвестного и максимальная интеграция железной дороги в нетронутую чащу. Максимальный восторг от авантюрного экспромта. Лишь редкие проезды дрезин сохраняют идентичность узкоколейки, которая иначе окончательно утонула бы в лесной зелени.

На железной дороге поворот – одна из ключевых точек путешествия в неизвестное. Кто не заглядывался на вереницу вагонов с локомотивом, когда поезд вписывался в кривую? Ведь именно в этот момент чувствуется связь домашнего пространства купе с преодолением пространства за окном: это все же не клип, а настоящее движение, тяга которого – вот она, в шести вагонах впереди. Особенно ярко выражена геометрия перемещения на горных линиях. Например, пятидесятилетний чешский электровоз тянет вагончик из Боржоми в Бакуриани по извилистым серпантинам, так что внизу видны уже пройденные высоты. Пожалуй, самые яркие воспоминания оставила электричка, пересекающая массив Кузнецкого Алатау. Там, где нет никаких автомобильных дорог, а лишь несколько вагонов, содрогающихся от переменного тока, берут на борт кузбасских дачников, сплавщиков по Томи да желающих перевалить за вершину в степи Хакасии.

Раннее утро электрички начинается с дачных остановок на берегу туманной Томи под Междуреченском: Романтика, Геология, Студеный плес… Одно только объявление таких названий заставляет содрогаться от томительного счастья. Затем долина реки сужается, а поезд начинает набирать высоту, упрямо огибая залесенные прямыми, как спички, деревьями хребты. Что там, за поворотом, который так натужно дается гудящей моторами электричке? Вот деревня домов на двадцать, куда из тамбура быстро выгружаются продукты. Вот остановка на берегу бурной реки, куда методично спускаются десятки сплавщиков. Вот состав с углем – главным двигателем местных экономик. Каждый поворот – новая веха в кажущемся безграничным познании неизведанного.

Если же к пейзажным открытиям добавляется еще и смена сюжетов с появлением новых персонажей, то железнодорожное воплощение приключений по Майн Риду обретает законченные черты. Такой оказалась Кругобайкальская железная дорога, на которой каждая остановка дарила встречу с абсолютно разными персонажами. Такой была одна