приняли меня так быстро, – сказала она. – Я постараюсь не отнимать много времени. Вы, должно быть, очень заняты. Приношу свои извинения за беспокойство.

– Не стоит извиняться. – Мужчина улыбнулся. – Мы никуда не торопимся. Добро пожаловать.

Это был обычный для азиатов способ сказать: ты начинаешь действовать мне на нервы. Уж это она, по крайней мере, понимала.

Куда ни глянь, повсюду были солдаты: несли караул у дверей или маршировали вдоль лужаек – парами и небольшими группами. Пожилые военные появлялись в коридорах и бесшумно исчезали за приоткрытыми дверями. Некоторые бросали на Маргарет беглые взгляды, но ни один даже не кивнул. Ее провели в роскошную приемную, где ноги сразу утонули в мягком ковре. Здесь стояли несколько кресел, обитых золотой камчатной тканью, и круглый стол с мраморной столешницей и резными позолоченными ножками. На одной стене висело большое зеркало, рама тоже была резной и позолоченной – казалось, что резное и позолоченное в этой комнате абсолютно все, – на другой стене были фотографии (в позолоченных рамках, естественно), запечатлевшие президента в День независимости, более подтянутого и бодрого, чем сейчас, тогда он был скорее революционером, чем матерым политиком. Маргарет ощутила трепет волнения, пробежавший по телу холодок, когда подумала про те полные надежд времена, когда будущее страны виделось светлым и богатым на возможности. Она вспомнила всеобщий гнев из-за Новой Гвинеи и собственное негодование, когда Голландия отказалась вернуть ее Индонезии, – Маргарет восприняла это как личное оскорбление, словно у нее самой что-то украли и не хотели отдавать. Когда президент объявил о намерении Индонезии вернуть Папуа, она расценила это как торжество справедливости.

– Пожалуйста, подождите здесь, – сказал мужчина в слишком большом костюме и скрылся за открытой дверью в дальнем конце комнаты.

Она уже тут бывала, сообразила Маргарет. Вид из окна был знаком – огромное дождевое дерево, чья крона закрывала собой часть лужайки, спускающейся к ограде, – но в прошлый раз комната была гораздо скромнее, меньше золота, никакого ковра. Да, именно в этой комнате она разговаривала с какими-то чиновниками среднего звена из министерства финансов, когда внезапно толпа расступилась и она оказалась лицом к лицу с самим президентом в безупречной форме, с медалями на груди, в темном галстуке и традиционной черной топи[57]. Он был ниже ростом, чем она ожидала, но это ничуть не умаляло его искристого обаяния. Он вел себя напористо, но не нахраписто, был убедителен в мельчайших жестах, и язык его тела казался простым: он стремился покорить всех, кто попадется на пути. Когда он пожал Маргарет руку и улыбнулся, она почувствовала шершавость его ладони и заметила шрамы от оспы на лице.

– А как вас зовут? – спросил он, словно они уже беседовали некоторое время и могли обойтись без церемоний.

Он говорил по-английски, и она, конечно же, ответила по-индонезийски:

– Маргарет Бейтс, очень приятно с вами познакомиться.

На самом деле она ответила не на стандартном индонезийском, а на яванском диалекте, призвав на помощь все свои скудные познания в нем. Говорили, что Сукарно невозможно застать врасплох, но тут он приподнял бровь и слегка склонил голову. Ей это польстило. И, прежде чем он успел как-то отреагировать, она продолжала по-индонезийски, зная, что в ее речи нет той неуверенности, какая обычно свойственна иностранцам. Жарковато сегодня, не правда ли, и дожди в этом году запаздывают, ну да ладно, не будем жаловаться, мы хотя бы не фермеры, которые выращивают рис, вот уж кому не повезло.

– Хм, какая необыкновенная женщина, – сказал он. – А мне говорили, вы американка.

– Не совсем так. Я родилась в Ириане. Первые годы моей жизни прошли в самых отдаленных районах Индонезии.

– Если верить западным источникам, вы родились не в Индонезии, а в самых отдаленных районах голландской Новой Гвинеи.

– Но любой здравомыслящий человек – любой, у кого есть представление о справедливости, – знает, что Папуа всегда принадлежала нам. То есть Индонезии.

Он улыбнулся.

– Вся беда в том, что она наша, но не принадлежит нам – по крайней мере, официально.

– Пока не принадлежит. Но я очень воодушевлена новостью о том, что президент намерен дать голландцам отпор.

– Вижу, вы не боитесь борьбы.

– Все зависит от того, за что бороться. Зачем мы сражаемся? С кем мы сражаемся? Мы всегда должны задавать себе эти вопросы.

Его темные глаза смотрели прямо.

– Мудрые слова. Сражение – путь к обретению благородства души. Благородство – путь к порядку. Порядок – путь к миру. Но иногда сама борьба становится, как бы это сказать, самоценной. А иногда, – он сделал паузу и еще раз улыбнулся, – эта борьба заставляет чувствовать себя живым.

– Жизнь – это борьба, – пожала плечами Маргарет. – Без борьбы нет жизни.

Теперь он рассмеялся, и морщины на лице стали глубже.

– Какая вы удивительная американка.

Он задержал взгляд на ней, отходя, и она гордо вскинула подбородок. Потом она долго чувствовала себя окрыленной и опьяненной чем-то, чему не могла дать названия, и это ощущение не покидало ее несколько дней, а может, и недель.

В приемной изменилось практически все, даже запах. Раньше здесь витал приятный, чуть затхлый, но гостеприимный аромат еды и дерева, теперь же Маргарет чувствовала лишь слабый запах шерстяного ковра. Она была уверена, что на стене, где теперь находилось зеркало, раньше висело резное панно работы тораджа, а еще она не помнила эту венецианскую люстру (на месте которой тогда явно были простые стеклянные фонари). Она сидела и терпеливо ждала, машинально поглаживая пальцами конверт с двумя диапозитивами.

В дверном проеме в дальнем конце комнаты появилась фигура. Это был не ее провожатый в одежде не по размеру, а куда более молодой мужчина в элегантном костюме, напоминающем военный мундир – не совсем форма, но и не совсем гражданская одежда, с погонами и нагрудными карманами, придававшими ему вид какого-то авантюриста. На лацкане был приколот цветной значок, похожий на военную награду, но Маргарет не могла определить наверняка, в таких вещах она разбиралась плохо. Шагал он стремительно, держась по-военному прямо и ускоряя шаг по мере приближения.

– Прошу прощения, что заставил вас ждать, – сказал он. – Я адъютант президента. Здравствуйте, рад с вами познакомиться. К сожалению, возникло небольшое затруднение. Вчера произошел инцидент. – Он улыбался и при этом хмурился, умудряясь выглядеть и невозмутимым, и обеспокоенным одновременно. – В связи с этим график президента был изменен.

– Боже мой, видимо, что-то серьезное. Где это случилось?

На его лице снова появилась эта хмурая улыбка.

– Не волнуйтесь, ничего страшного. Угроза безопасности на официальном мероприятии с участием президента, совсем недалеко отсюда, прямо в центре