скомандовал Витяй, - я выхожу в коридор, и если путь свободен, дам сигнал. Этот, - он кивнул на Андрюшу, - быстро выкатывает вашу койку через пост к выходу. Не забудьте прихватить в гардеробной пару дождевиков, мокрый гипс – совсем не то же самое, что сухой.

Витяй решительно вышел из палаты и впервые за всё время нахождения здесь, в прошлом, почувствовал хоть что-то, кроме обречённости и испуга, поверил, что хоть ненадолго, и возможно, ошибочно, но опять становится хозяином своей судьбы.

Глава 7

Ехали молча, каждый думал о своём, каждый то и дело порывался что-то сказать, объяснить, но не находил слов, а может считал их неподходящими. Потому молчали. Иван теперь явственно ощутил, что хворь его всё-таки одолела. Особо очевидным это стало после того, как в стремительном ритме дня наступила небольшая передышка. А ещё он понял, что безумно голоден, что со вчерашнего вечера ничего не ел.

Он сидел к Генке левым, заплывшим глазом, и тот бросал косые взгляды на творение своих рук.

- Чего надо? – зло спросил Генка, сплюнув на дорогу. Это было с полчаса назад, там, в солнечном мире. Генка подпёр своими кулачищами бока, закатанные рукава рубашки являли миру загорелые жилистые предплечья, и не сулили Ивану ничего хорошего. Глаза под козырьком кепки напоминали две узкие бойницы, метавшие молнии злобы и ярости.

А Иван неожиданно и сам не мог сформулировать, чего ему надо. Вот только что мог, стремился, пытался, а сейчас, оказавшись на ярком солнце, будто растаял, обомлел, смягчился, словно это солнце пронзило его лучами, расщепило на тысячи Иванов, каждый из которых хотел просто жить, дышать, существовать с этим миром в унисон. Он стоял и улыбался, болезненно, глупо, но счастливо и умиротворённо.

- Совсем больной? – задал следующий вопрос Генка, подойдя к Ивану вплотную. Не дождавшись ответа, он ухватил за плечо и с силой тряхнул Никанорова, надеясь хоть таким способом выбить из него дурь.

Дурь не выбивалась, и это только разозлило Генку. Он толкнул Ивана в грудь, и тот повалился на задницу. Устоять у него не было ни единого шанса, да он и не пытался. Под ладонями Иван почувствовал горячий, мягкий асфальт. Генка нависал над ним башней, исполином, неотвратимой карой за содеянное, в чем бы оно ни заключалось. Так они и проводили эти долгие секунды – один сидел и по-прежнему улыбался, другой зло испепелял его взглядом. Солнце наблюдало за ними отрешённо, дорога насколько хватало глаз была пуста.

Вдруг, неожиданно, как-то само собой, но что-то изменилось. Только что было так, а стало по-другому. Вряд ли Иван или Генка могли бы точно описать произошедшее, хоть между ними, хоть внутри каждого в отдельности, но это никак не отменяло факта случившегося.

Иван протянул руку. Генка ухватил его ладонь своей могучей рукой и рывком поднял. Они стояли и смотрели друг другу в глаза, как делали не раз когда-то давным-давно, многие годы назад. Генка увидел вдруг, что Иван ему не врал, но видел он и то, что Ивану глубоко безразлично, верит он ему или нет. Верит ли ему хоть кто-то вообще. Как будто его друг узнал, почувствовал, распознал что-то важное, судьбоносное, известное теперь только ему, такое, что бесполезно объяснять кому-то еще, и этим кем-то, непонятливым и в некотором роде лишним, чужим был сейчас сам Генка, и это его злило, но не очевидно, а где-то глубоко внутри, пока ещё слабо пульсирующей искоркой, которая тем не менее, могла вмиг вызвать бушующее пламя.

- Мы не спали, - просто сказал Иван. – Никогда.

- Я знаю, - так же просто ответил Генка. – Но ты любишь её?

Иван не спешил с ответом. Он сам не знал этого. Теперь не знал. Да и любовь казалась чем-то неуместным, плоским, не объясняющим и десятой доли наполняющих его чувств.

- А я люблю, - не дождался ответа Генка.

Иван только пожал плечами, чем ещё больше разозлил Генку.

- Понимаю, - коротко произнёс Никаноров, - любишь.

- А-а-ай, - махнул на него рукой Генка, - ни черта ты не понимаешь!

- Не понимаю, - согласился Иван. Он был подобен сейчас большому шару из теста, бесформенному, мягкому, лепи, что хочешь. Солнце как-то повлияло на него или что-то другое, сказать было трудно.

Генка прошагал вокруг грузовика, размашисто и решительно, так что очень скоро опять оказался перед Иваном.

- Не пойму, - сказал он, - сам догнал, нарывался, а сейчас мямлишь. С тобой всё в порядке? Хотя вижу, что нет.

- Нет, - согласился Иван. – А может быть, со мной только сейчас и стало всё в порядке.

По выражению лица Генки было очевидным, что он не очень-то понимает эти невидимые метаморфозы, и уж не принимает тем более, но Иван терпеливо смотрел на него, как смотрят на ребёнка, объясняя ему прописную истину в десятый уже раз. Только Генка был в этой ситуации таким ребенком, что мог и по щам съездить, если почует насмешку. А что-то такое и считывалось по его глазам – Иван стоял против солнца, щурился, непроизвольно придавая своему лицу выражение хитрое и насмешливое.

- Любишь – забирай, - просто сказал он.

- Она не вещь, чтоб забирать-отдавать, - насупился Генка, долговязый рыцарь печального образа и твёрдых принципов.

- Так и ты забирай не как вещь, а как личность, как члена партии, как коммуниста прекрасного будущего в конце концов! Женщины такое любят – пришел, сказал «моё» и увез в свой сказочный замок. А Настя всем женщинам женщина – оценит. Поехали?

Генка недоверчиво смотрел на друга, все ещё сомневаясь, не шутит ли тот. Иван не шутил.

- Слушай, я ей не хозяин, не могу приказать, кого любить, а кого нет. Но могу пообещать тебе, что никогда и ни за что я не встану у вас на пути. Так пойдёт?

- Думаешь, у меня есть шанс? – серьёзно спросил Генка.

Иван решил не говорить правду. То, что он думал, вытекало из того, что он видел, а видел он такое, что не укладывалось в голове и сулило разве что неприятности. Поэтому он ответил неопределённо:

- Не попробуешь – не узнаешь.