второй путь. В хаосе мобилизации одиночка, умеющий импровизировать, мог рассчитывать на выигрыш.

***

Хулио Перейра шёл по улице, заложив руки в карманы брюк, и походка его была ровной, неторопливой, как у человека, вышедшего прогуляться перед обедом. Склад, где в начале мая он оставил полторы тонны динамита и винтовку в промасленной ветоши, показался справа, глухие ворота, заржавевший замок, облупленный карниз. Он даже не притормозил. Только скользнул краем глаза по створу ворот и прошёл мимо.

Винтовка, динамит. Какая, к чёрту, теперь винтовка, когда началась война.

Он свернул на перекрестке, миновал булочную и аптеку, у дверей которой толпились женщины с рецептами. Впереди, через квартал, на углу возле газетной тумбы двое ландштурмистов в мятых фуражках проверяли документы у пожилого господина. Перейра перешёл на другую сторону, не прячась, а просто потому, что ему было удобнее идти в тени, и свернул еще раз. Сердце стучало ровно.

Вся операция закончилась в то утро, когда на вокзале он увидел мобилизационный указ, отпечатанный на серой бумаге. Он прочитал его дважды, потом ещё раз, после этого он снял номер в дешёвой гостинице, где портье не спрашивал паспорт, потому что брал тройную плату.

Перейра дошёл до конца переулка и остановился у витрины часовой мастерской. Стекло было мутное, за ним виднелись циферблаты, гирьки, бархатные подушечки с наручными часами. Он смотрел на витрину, но видел отражение улицы. Из арки дома выехала телега с ящиками, и возница, не слезая, крикнул что-то мальчишке, бежавшему вдоль тротуара.

Перейра знал, что его приметы есть у полиции. Знал, что аргентинский паспорт нельзя показывать никому. Знал, что каждый час, проведённый в Вене, увеличивает вероятность встречи с патрулём. Знал, что оставаться в гостинице больше нельзя. Портье пока ничего не говорил, но его глаза уже сегодня утром смотрели с тем выражением, какое появляется у людей, решивших, что цена на молчание возросла.

Перейра оторвался от витрины и двинулся дальше, в сторону вокзала Франца-Иосифа. Ему нужен был военный билет. И он знал, где его искать.

***

Перейра вышел из здания вокзала Франца-Иосифа не через центральные двери, а боковым ходом, которым пользовались носильщики и железнодорожные рабочие. Он перешагнул через ржавый водосточный жёлоб, обогнул гору пустых ящиков и оказался в узком проулке, тянувшемся вдоль глухой стены пакгауза. Вена умела прятать свою изнанку. В двух шагах от парадного фасада, где сверкали витрины и прогуливались дамы в шёлковых платьях, начинался совсем другой город, город ночлежек, скупок краденого, карманников и трактиров, в которых не спрашивали имён. Перейра знал эту Вену не понаслышке. Он изучал её так же методично, как изучал расположение пороховых складов и графики патрулей. На карте, которую он составил ещё до начала операции, квартал между вокзалом и берегом Дунайского канала был отмечен как зона «повышенной вязкости» – здесь оседало всё, что империя выбрасывала из своих парадных подъездов, и здесь же можно было найти то, чего империя не продавала официально.

Он миновал трактир с заколоченным окном, из-за двери которого тянуло кислым пивом и табачным дымом, и свернул к лестнице, спускавшейся в полуподвальную лавку старьёвщика. Вывески над лавкой не было, только крюк, на котором когда-то висел фонарь, да облупленная ставня, прикрытая изнутри. Перейра спустился, толкнул дверь и вошёл.

В лавке было сумрачно. У прилавка, заваленного грудой ношеной одежды, сидел хозяин, грузный мужчина с оплывшим лицом и руками, лежавшими на животе, как два куска теста. За его спиной, на полках, громоздились узлы, коробки, старые шляпы, связки ключей и неизвестного назначения жестяные коробки. Хозяин поднял глаза на вошедшего, но не произнёс ни слова.

– Мне нужен военный билет, – сказал Перейра. – С описанием, подходящими под мой рост и цвет волос. Австриец или чех, не важно. За скорость плачу отдельно.

Хозяин молча разглядывал его. Перейра знал этот взгляд, оценивающий, липкий, взвешивающий не столько платёжеспособность, сколько степень риска. Наконец старьёвщик кивнул, скорее себе, чем посетителю, и сказал:

– Сиди здесь. Никуда не ходи. Если через час не вернусь – уходи и больше не возвращайся.

Он обернулся и крикнул в подсобку:

– Густав, присмотри за посетителем. Есть дело, я пошел.

Хозяин выбрался из-за прилавка и, не глядя на Перейру, вышел. Дверь за ним закрылась с мягким стуком. Из подсобки выбрался заспанный тип, буркнул из-под носа «привет» и развалился на стуле, натянув кепку на глаза. Перейра подошёл к окну, затянутому изнутри бумагой, присел на подоконник так, чтобы видеть дверь и одновременно контролировать типа в кепке.

Время тянулось медленно. За все время тип не проронил ни слова. Наверху по мостовой прогрохотала телега, и с потолка посыпалась известковая крошка. Где-то далеко, за пакгаузами, прогудел паровоз.

Хозяин вернулся быстрее, чем обещал. Минут через сорок. Он вошёл, слегка запыхавшийся, вытер лоб платком и обратился к типу в кепке:

– Все в порядке?

– В полном, – ответил тот.

– Деньги покажи, – хозяин обратился к Перейре и назвал сумму, – Потом пройдемся, я покажу где бумаги. Ты же не думал, что я их притащу сюда собственными руками, – добавил он, увидев что-то в глазах Перейры.

Перейра отсчитал купюры, продемонстрировал их и положил себе в карман.

– Ну идем, показывай.

Недалеко за углом, хозяин мотнул головой в сторону штабеля ящиков.

– Здесь, прямо под верхним.

Перейра нашел под ящиком бумажный свёрток. Развернул. В руках у него был военный билет – серо-голубая обложка, имперский орёл, потёртый сгиб. Перейра раскрыл, пробежал глазами по строчкам. Выдан на имя Франца Штепанека, из Гензерндорфа, капрал, год рождения тысяча восемьсот восемьдесят четвёртый. Приметы – волосы русые, рост средний. Фотографии в военном билете предусмотрено не было. Перейра достал купюры, добавил ещё две сверху, за скорость, и положил деньги на ящик. Старьёвщик сгрёб их одним движением, и деньги исчезли где-то в складках его одежды, словно их и не было.

– Если кто спросит – ты здесь не был, – сказал хозяин. – И я тебя не видел.

– Само собой. Что с владельцем билета?

– Ничего, пьет пиво в буфете. Скоро хватится. Здесь у тебя с этим билетом ничего не выйдет.

Перейра кивнул. Он подозревал, что двух Штепанеков из Гензерндорфа, призванных в Вене, будет слишком много даже для имперской военной бюрократии. Он спрятал билет во внутренний карман и вышел. В проулке на секунду остановился, прислушиваясь к звукам улицы. Где-то в отдалении, со стороны вокзала, раздавался мерный топот – шла очередная колонна