хранили хозяйственный инвентарь, оборудовали вторую радиостанцию. Телефонисты работали до хрипоты, сменяя друг друга каждые четыре часа. Шифровальщики не выходили из своей комнаты сутками.

Легальные резидентуры в Берлине, Дрездене, Мюнхене были эвакуированы в первые же часы после разрыва с Германией. Эвакуация сопровождалась лихорадочным уничтожением шифровальных книг, списков агентуры, журналов учета, финансовых отчетов. Теперь связь с агентами, которых они вели, приходилось восстанавливать через нелегальные каналы. Это происходило медленно, с перебоями, с постоянным риском.

Нелегальные резидентуры, развернутые в последний момент, ушли в автономный режим. Они оставались без связи, и каждый канал, действующий через дипломатическое или коммерческое окно в нейтральные страны, или тайных курьеров, был настоящим чудом.

В Будапеште две нелегальные сети так и не подавали признаков жизни. Ронге прождал трое суток напрасно. Венгерская контрразведка, ещё месяц назад сидевшая с его офицерами за одними столами, знала их методы и слабые места. Другого исхода он не ждал, но легче от этого не становилось.

В Богемии германское наступление отрезало разведывательные пункты в Либереце и Усти-над-Лабем. Часть агентов арестовали в первые же сутки, у германской полевой жандармерии имелись готовые списки. Другая часть ушла в подполье. Сигналы оттуда медленно, с задержкой в двое суток, но проходили через цепочку курьеров.

Дешифровальная секция вскрыла позывные германской Восьмой армии, наступавшей на Прагу. Сводку передали в Генеральный штаб, и вчера вечером она легла на стол эрцгерцогу. Это был первый настоящий успех с начала войны.

В дверь постучали, и прежде чем Ронге успел ответить, вошёл капитан Хольцер, начальник дешифровальной секции. Хольцер служил в Эвиденцбюро двенадцать лет. Сутулый, с седыми висками, он имел вид человека, который не спал, наверное, целый год. Он положил на край стола бланк расшифровки.

– Донесение от «Агата». Внеочередной сеанс, господин майор.

«Агат», внедренный три года назад в Большой Генеральный штаб германской армии, сумел сохранить доступ к каналу радиосвязи через нейтральное посольство, что делало его информацию бесценной.

Ронге отпустил Хольцера и, оставшись один, взял лист и начал читать. Первые же строки ударили его словно током. «Агат» сообщал, что на закрытом совещании у начальника Абтейлунг IIIb полковника Николаи обсуждался так называемый аргентинский след. Германская разведка установила личность человека, который, возможно, причастен к диверсии на пороховой фабрике в Блумау. У человека был аргентинский паспорт на имя Хулио Перейры. Он прибыл из Цюриха. Цюрихский адрес был проверен, коммерческая контора существовала два месяца, числилась за подставным лицом и не вела никакой торговли. Ронге дочитал. Сложил лист пополам, потом ещё раз.

Он встал, подошёл к окну и долго стоял, глядя на дождь. Капли барабанили по жести карниза с ровным, усыпляющим звуком. Во дворе трое солдат в мокрых мундирах грузили в фургон какие-то ящики. Часовой у ворот переминался с ноги на ногу. Воробей скакал по карнизу, отряхивая крылья. Обычная жизнь, обычный день, но Ронге знал, что обычных дней больше не будет.

Он знал, что если немцы найдут этого Перейру первыми, это будет проблемой. Его личной проблемой. Немцы придумают, как подкинуть информацию о том, кто стоит за майскими терактами, и сделать ее убедительной. И тогда всё, что Ронге докладывал эрцгерцогу о немецком следе, о заговоре, приобретет совершенной другой оттенок. Эрцгерцог не простит ошибки, из-за которой империя разорвала союз с Германией и вступила в войну на стороне Антанты. История обратного хода не имеет, и войну нельзя остановить со словами «постойте, мы, кажется, немного ошиблись». Поэтому Ронге ожидает петля за государственную измену, или пуля в затылок, как человеку, который слишком много знает. Либо ему придется как следует постараться и выставить все это дезинформацией и оперативной комбинацией немцев. Самый лучший вариант – найти аргентинца первым, допросить и затем ликвидировать.

Ронге закрыл глаза. Он представил себе дочь. Ей шесть лет, она сидит на ковре в их квартире на Альзергрунд и возит по ворсу деревянную лошадку. Когда он приходит со службы, она бежит к двери, раскинув руки. «Папа!» – и он подхватывает её, лёгкую, пахнущую молоком и детским мылом. Что ей скажут, когда всё кончится? Что папы больше нет? Что папа был предателем? Взрослые не скажут, она сама услышит обрывок разговора, слово, которого не поймёт, но запомнит. А когда подрастёт, ей объяснят. И она никогда никому не расскажет, чья она дочь.

Он открыл глаза. Страх прошёл. Остался холодный, ясный расчёт. Официальный розыск исключался. Нельзя объявить в циркуляре: «Разыщите человека, который докажет, что я ошибся». Любой документ, проходящий через канцелярию, оставляет след. Значит, действовать предстоит самому, через доверенных людей и личные каналы. Без бумаг, без приказов, без канцелярии.

Ронге думал о человеке, которого никогда не видел. Кто он? Профессионал высокого класса, это ясно. Вена, Брно, Усти-над-Лабем, Блумау – он нигде не оставил почти никаких реальных следов. Аргентинский паспорт – легенда, и легенда хорошая. Но она рассыпалась при первой же проверке. Почему такой человек не позаботился о более надёжном прикрытии? Спешил? Или не дорожил легендой, потому что собирался сменить её на другую? Или что-то еще?

Ронге вдруг почувствовал холодок. Что, если Перейра хотел, чтобы его нашли? Что, если он с самого начала знал, что фиктивная контора в Цюрихе не выдержит проверки? Знал, и всё равно оставил адрес. И этот след должен был вывести на него, не сразу, не быстро, но неизбежно. Как нитка, за которую тянешь, а она ведёт в темноту, и ты не знаешь, что на том конце.

Ронге привык быть охотником. Пятнадцать лет он шёл по следу – агенты, вербовки, оперативные комбинации, и всегда он знал, что противник прячется. Противник боится. Противник убегает. А этот словно сам шёл навстречу. Он не агент Берлина. Скорее всего, не агент Петербурга. Он, возможно, вообще не агент в том смысле, в каком Ронге понимал это слово. Он – игрок. И его следующих ходов, кажется, не видит никто. Даже немцы, бросившие на розыск все силы, похоже, тоже не знают, кого ищут.

Ронге посмотрел на своё отражение в оконном стекле, бледное, с глубокими тенями под глазами. Он отогнал от себя эту мысль. Не потому, что она была неверной, а потому, что она была бесполезной. Сейчас важно было другое.

Он отошёл от окна и сел за стол. Отражение в стекле исчезло, и остался только дождь, косо летящий по диагонали. Ронге взял телефонную трубку, тяжёлую, с тканевым шнуром, и назвал барышне номер. В трубке зашуршало, загудело. Он ждал, глядя перед собой на стопку депеш.

Вайгель, начальник регистрационного отдела, ответил после