и подчинился странному импульсу: от этого тычка упругая волна протащила всё его тело вперёд и вернула обратно.

Раз, другой, третий.

От пяток к макушке, она раскачивала его, как качель.

Она делала это опять и опять, держась за его согнутые ноги, упорно и ритмично, и даже её дыхания не было слышно, будто какая-то машина управляет им, провоцируя тупое возбуждение.

Раз, другой, третий…

Лука попытался отключиться, ввести себе мысленную анестезию, представив что-нибудь, способное заменить вожделение, ну хоть арбуз, жёлтый, китаец, сейчас бы поел… – да, мокрая половина, в которой – что? – провёрнут нож, полная сока скважина – услада нарастала вместе с каждым рывком.

Галя потянула его за руку, и он подчинился команде: «Перевернись!», выставив перед ней свои невидимо пылающие шею, грудь, живот, к которым прихлынула кровь стыда.

– Долго растил? – хохотнула, расплёскивая по его животу волосы.

Он ощутил сначала её тёплое дыхание, а следом влажное подвижное тепло рта.

Это было отвратительно и великолепно. Ему хотелось дотронуться до её головы, не зная: прижимать или отталкивать. Голова двигалась туда-сюда, обметая его волосами.

Блудница и грешная… Сами собой затеснились всегда волновавшие, выпавшие в привычном падеже слова: нечистых и мерзких устен… скверного и нечистейшего языка…

Язы́ка. Ударение на ы.

Эти мерзкие нечистые мучительные уста, этот скверный быстрый язык и эти длинные волосы, щекотавшие так, что…

Ударение на ы.

– Ы-ы… – он тонко подвыл.

И выбросил руку, ловя её ускользающий затылок.

…А в момент нестерпимого взрыва зажмурился, ударив бёдрами ей навстречу, в лицо…

Он лежал жертвенно недвижный, при этом находя в себе вместо раскаяния лишь одну бойкую мыслишку: «И что, я теперь мужчина? Или так не считается?»

Галя чиркнула спичкой, и, не поднимая головы, он жадно и брезгливо глянул на её подсветившийся рот. Она затянулась:

– Будешь?

– Не…

Пошевелила его кущи, провела рукой выше, до горла, по горячей коже.

«У меня аллергия на грех, – подумал Лука, – Может, наследственное?..»

– Двигайся! – она разлеглась рядом, нахально притиснув его к ковру на стене и выставив круглый локоть из-под головы.

Комнату заполнял дым, а за окном в ознаменование рассвета неслись скрипы и звоны: просыпались птицы.

Лука то ли хотел спать, то ли ни о чём особенно не хотел размышлять и поэтому вслушивался в птиц.

Он вздрогнул от толчка в бок:

– Не спи!

– Не сплю.

– Где тебя врать научили?

Неизвестно сколько он был в отключке. Телевизор погас, видимо, кончились программы. Широкое лицо приближалось из сумрака, и, безотчётно потянувшись навстречу, он неуверенно облапал ей грудь.

Она одним движением стянула майку.

Груди её были налитые, с тёмными окружьями сосков, казавшимися частью невнятной мглы.

Он уставился в упор и нажал пальцами.

– Холодно… – Галя засмеялась.

– Да ладно… – пробормотал Лука, ощущая, как её мякоть твердеет и откликается в нём новым желанием.

Догадливо ухмыльнувшись, она коснулась его паха:

– Погоди!

Спрыгнула на пол, скачками пронеслась на кухню, хлопнула дверцей шкафа и вернулась теми же скачками, уже вся голая.

Она принесла ту самую, фальшивую прозрачную оболочку, кожу змия-искусителя, которую ловко раскатала по его плоти. Он давно гадал: каково это? Однажды в туалете супермаркета хотел через аппарат купить упаковку, испробовать в одиночку, но удержался. Сейчас почему-то всё показалось привычно-знакомым. Но что делать дальше, он не знал и боялся что-то делать.

Она сама всё сделала: надвинулась, навалилась, нащупала, грубо и хватко соединилась с ним.

Кровать заскрипела железной сеткой.

Женский живот свисал покатыми ступенями складок.

– Ты чё дрожишь? Погрейся! – она поместила его руки на свою грудь.

И задвигалась медленно, упираясь в кровать ладонями.

Лука послушно и безучастно придерживал её тяжёлые подскакивающие шары. В синем полусвете различил под ними стёжки шрамов. Украдкой боязливо коснулся шрама: шершавый.

По мере того как светлело, становились чётче узоры татуировки на её предплечье.

– Ты кого моя браинька делашь? Ты кого моя браинька делашь? – она шептала непонятный вопрос, как заклинание.

Нагнулась, уронив чёрную завесу ему на лицо. От волос затхло и противно пахло дымом.

Наверное, робость, и сонливость, и повтор, а может, и она сама – мешало всё.

Скорее… Скорее стать мужчиной, скорее развязаться с ней – он простонал, как в тех самых видео, сжал её, и она, обманутая, принялась двигаться сильнее.

Лука ловил в тоске эти груди, которые влажнели от испарины: ещё дальше от цели, до которой был должен добраться любой ценой.

Он переключился, представляя смуглый румянец скул, закатившиеся глаза, а потом другого снизу, с жилистым телом жеребца, на котором подпрыгивает бедная девушка, смущаясь и выбиваясь из сил.

– Давай! – донеслось до Луки, и он, боднув головой, прорычал в эту толстую грудь бессвязные сладкие проклятия.

Воспалённый свет первого солнца проникал в щель штор и мешался с дымом сигареты.

Они сидели в кровати друг перед другом, прижавшись к прохладным спинкам, Луке были видны завитки её могучего паха.

– Ты такой хороший. Правда, что ль, первый раз?

Он едва заметно кивнул.

– Мы целовались… – и тут же пожалел о признании, потому что спросила:

– Мы – это кто?

Он вспомнил Лесю, потом унизительно-гадкую сцену с Христиной, только что разыгранную в голове, и запальчиво бросил:

– Какая разница, ты её всё равно не знаешь!

Он снова потянулся пальцем, остановил его в воздухе и нажал на сосок, голый и доступный. Вокруг соска нащупал мягкую поросль, вгляделся: действительно волоски, и испытал отвращение.

«Бежать, бежать!»

Всё в первый раз. Ведь и Леся даже тогда, у него, была в лифчике… Зато однажды во время службы в храмовом закутке, куда Лука притащил из алтаря корзину, полную просфор, он застал молодую прихожанку, кормившую дитя, и выхватил ошеломлённым взглядом светлокожую, похожую на колокол сиську. Мгновенный кадр, но с тех пор, когда он то и дело слышал нарушавшие службу младенческие плачи, на него находило это воспоминание.

За окном послышались бранчливые мужские голоса. Кажется, не пацаны, просто кого-то шатало мимо.

Лука вытащил спичку, чиркнул, повёл огнём из стороны в сторону, обжигая пальцы, добавляя краски восходу, и тихо попросил:

– Галя, отдай мне его.

– Кого?

– Верни, пожалуйста.

Она расплющила локтем подушку и подпёрла голову кулаком, уставившись.

Лука чувствовал, как смелеет с каждой солнечной минутой, он уже был почти свободен.

– Его! – похлопал себя по шее.

– А! – сообразила и издевательски напомнила: – Ты ж его за бутылку продал.

– Не нужна мне бутылка.

– А кто тебя спас? – спросила она упрямо и сразу же махнула рукой. – Ладно, нужен он мне… А ты что, верун такой?

– Кто? – не понял Лука.

– Больно много вас развелось, верунов, – она длинно вздохнула. – Оттуда никто