Ему привиделась некая тень, падавшая в черноту сна. Он растворял её в черноте, однако тень не исчезала и тревожила настойчивым дуновением.

Ещё не открыв глаза, Лука почуял постороннего и вспомнил, что не запер двери. Он разомкнул веки и увидел колыхание нежно-зелёного.

Отец Демьян сидел над ним на стуле и обвевал тетрадкой, то ли разгоняя духоту, то ли мух, которые, как их ни жги, всё равно возвращались.

– Проспался?

Лука прикрыл лицо, ему показалось, что священник замахнулся, чтобы его хлопнуть. Мягкий уголок тетради ткнулся в его открытую ладонь.

– Твоё?

Лука испугался подтвердить, но схватил тетрадь, сминая, нащупывая ручку между страниц, и сел на кровати. Ему было по-настоящему страшно от того, что отец Демьян может сделать с ним что-нибудь плохое.

Позднее, вспоминая тот момент, он понял: после папиного удара и нападения Авеля он подсознательно ждал и здесь подобного.

Лука, не глядя на тетрадку, сдвинул её под подушку и, окончательно проснувшись, внимательно смотрел на священника:

– Мне надо уехать?

– Иди в баню! – лёгкий смех. – Рисуешь зачётно, – отец Демьян почесал бороду. – Правда, не все части тела… кхм… пропорциональны. Надо тебе натурщиц поизучать, может, и выставку сделаешь… А во мне художник умер. Я ведь и не такое малевал… – он наклонился и потянул носом. – Про баню не шучу. После подружки твоей рекомендую.

Лука хотел соврать, что у него ничего не было, и осёкся на полуслове. Он не мог поверить, как легко и беззаботно воспринял всё батюшка, и смотрел с восторгом, готовый броситься ему на шею и расцеловать. Но сразу же подумал о Христине, эта мысль тяготила. Следующей мыслью было: нехорошо, если дома узнают.

– Отец Де…

– А?

– Вы только моим не говорите.

– Доносчику – первый кнут! – священник произнёс это уверенно, и лицо его озарилось каким-то разбойным замыслом. – Слушай, а махнём в Чару?

– Куда?

Отец Демьян удивился: неужели не рассказывал про Чару, райское место, он там пожарным работал.

– Отвезу им добра всякого. Один вряд ли управлюсь. Мои, – он показал головой на окно, за которым гремела стройка, – на хозяйстве останутся. Христинка с нами. Без неё никак. – Он выразительно, с любопытством посмотрел на реакцию Луки и объяснил: – Я там службы буду служить. Мне певчая нужна.

На следующий день Лука как ни в чём не бывало помогал, подавал наверх доски и брусья. Саша, принимая, насвистывал какую-то глумливую мелодию. Христина, когда столкнулись во дворе, не поздоровалась, но поповны подтвердили: она собиралась в Чару. Отец Демьян был тут царь и бог, и его указания слушали беспрекословно.

12

Они выехали через несколько дней рано поутру.

В «газели» Христина сидела рядом с батюшкой спиной к Луке и не издавала ни звука. Только раз что-то возмущённо прошипела, когда на выбоинах дороги их опасно подрезал грузовик.

– Вражье водительство, – мгновенно отреагировал отец Демьян.

Луке был знаком этот духовный термин.

За окном чернели, как спички, горелые стволы берёзок, вокруг вились, как огонь, тёмно-розовые заросли иван-чая.

Лука держался спокойно, но ему было по-прежнему не по себе, особенно из-за немого отчуждения девушки. Он предполагал, что едет для искупления, и в то же время надеялся, что найдёт возможность с ней примириться. Всё было как-то связано с его переживаниями – и эти выгоревшие куски леса, и диковинные юродские названия на указателях (он пытался их запоминать: Падь Ушакша, Ручей Дяпкоша), и даже ощущение подъёма на очередной перевал, при котором покалывало и закладывало уши.

По дымчатому краю проехали Читу с железными крышами. В аэропорту разгрузились, батюшка надел на себя раздутый зелёный рюкзак и вместе с Лукой, прихватив снизу с двух концов, потащил нечто тяжёлое и длинное, завёрнутое в бумагу, шуршавшую под мешковиной. Лука спросил, что это. Оказалось, икона в подарок. Христина не отставала, руки ей оттягивали клетчатые баулы.

Всё снесли в «зал-часовню», откуда Лука полтора месяца назад начинал свои поиски, сложили у позолоченной стены, и отец Демьян стал о чём-то секретничать вполголоса со свечницей, той самой, которая направляла к нему Луку.

До самолёта ещё хватало времени, и они пошли в кафе. Лука озирался. Его, отвыкшего от оживлённого множества людей, задевали и толкали. Горящие табло в роении жадных взглядов, все возбуждённые шумы и вибрации аэропорта настраивали на отлёт, и он вообразил: а что, если полететь не к чёрту на рога, непонятно куда, а прямиком в Москву? Спросил себя и сразу, даже с каким-то страхом отчётливо осознал: эти двое ему нужны и интересны, и путешествие с ними манит, и хорошо, что слишком много всего непонятного и неизвестного.

Христина принесла за шаткий столик два стаканчика кофе.

– А ему? – спросил отец Демьян. – И ему возьми. – Увидев её недовольное выражение лица, добавил: – Смиряйся…

Она купила и, как бы не замечая Луку, поставила ещё один бумажный стаканчик. Лука безмолвно кивнул, приложив руку к груди в знак благодарности, и нервной коленкой вдарил снизу по столику. Стаканчик перевернулся, и глинистые парные ручейки капучино устремились на священника.

В первое мгновение Лука замер, как будто весь стыд его жизни сконцентрировался в этом разливе. Он начал сбивчиво просить прощения, пока вскочивший отец Демьян встряхивал и выжимал рясу, а Христина, нагнувшись, промакивала её салфетками.

Проклятое отсутствие координации движений. Вечно Лука что-нибудь опрокидывал. Всё из-за мамы, потому что не водила в школу, и в детстве пропустил уроки физкультуры.

– Буду теперь с запахом корицы, – заметил отец Демьян весело и похлопал Христину по плечу. – Не сдаваться! Деревья умирают стоя.

– А дерево кто: я или ты?

Лука впервые услышал, что она говорит с отцом Демьяном на ты, и ему это не понравилось.

– Я. Ты – кусты, – ответил священник в рифму.

По короткой лесенке вроде стремянки они забрались в небольшой старый самолёт с синеватой надписью «Ангара». Внутри пахло старостью, пылью, сараем. Втиснули поклажу в хвост за широкую сетку, похожую на невод.

Самолёт поднимался над сплошным изумрудным ворсом тайги, который медленно выцветал и туманился. Батюшка дремал рядом с Лукой, опустив голову и расплескав белую бороду по чёрной ткани. Лука смотрел в маленькое круглое окно, полуприкрытое коричневатой занавеской, но толком ничего не мог разглядеть. В солнечной дымке изредка посверкивали зеркальные осколки – вода.

Он читал и перечитывал фразу «Маслобак двигателя» – чёрные буквы на серебряной продолговатой штуковине, торчавшей за окном.

Во время снижения он принялся считать крупные петли обмелевшей реки с бежевым песчаным дном – ровные живые петли: одна, две, четыре, восемь…

Опускались над куском пустыни, над большой песочницей с зеленью