Однако в такой ли мере наша юная дипломатия была зрелой, чтобы противостоять многоопытной дипломатии западного мира? Дипломатия была юной, но дипломатов нельзя было назвать молодыми отнюдь. Ни по возрасту, ни по опыту жизни и политической работы, ни по степени профессионального мастерства. За плечами у них были годы и годы политической борьбы, которая одновременно была и школой интеллекта и школой жизни. Когда-нибудь будет написано об интеллекте русских революционеров, которые, взяв в свои руки внешние дела новой России, дали бой кадровым дипломатам того мира и не посрамили советского знамени.

Если говорить о Генуе, это был в какой-то мере поединок Чичерина и Ллойд-Джорджа. Кстати, противник Чичерина был далеко не самым бесталанным политиком западного мира. К тому же у него, как мне кажется, было меньше предвзятости к нашей делегации, чем у других западных дипломатов, к нашей делегации и к Чичерину в особенности, а это было преимуществом Ллойд-Джорджа. Но будучи опытным политиком, умным, находчивым, гибким, Ллойд-Джордж был дилетантом в дипломатии, у которого, как у каждого дилетанта, не было завершенности ни в знаниях, ни в опыте. Его плохое знание французского — классического языка дипломатии, в этой связи характерно. Известно, что французский Ллойд-Джорджа сыграл над ним плохую шутку, когда решался вопрос, где проводить конференцию: Геную британский премьер принял за Женеву (по-французски Генуя — Жэн, Женева — Женив). Трудно сказать, знал ли Георгий Васильевич об этом роковом промахе Ллойд-Джорджа, ставшем с тех пор достоянием всех учебников дипломатии, но, произнося свою первую речь по-французски, а потом тут же сымпровизировав английский ее перевод, Чичерин поразил цель безупречно. Встречи, которые имели место между Чичериным и британским премьером, а их было четыре или пять, прошли под знаком этого факта. Чичерин превосходил противника и знанием предмета, и образованностью, и при всем этом скромностью — для дипломата качеством бесценным. Кстати, этого последнего качества Ллойд-Джорджу как раз и не хватало. По этой причине он недооценил возможности и немцев и русских, недооценил для себя фатально и просмотрел Рапалло.

Как ни велико значение Генуи, она могла быть для нас всего лишь успехом тактическим, успехом крупным и по одному этому вошла бы в историю нашей дипломатии как ее важная глава. Но дело как раз и заключается в том, что Генуя стала для нас явлением стратегическим. Для Советской страны это было принципиально: революционная Россия взламывала кольцо блокады и вступала в широкое общение с западным миром. То, что мы сегодня зовем политикой сосуществования, было начато в Генуе.

Однако вон сколько могут рассказать древние камни Сан-Джорджо даже о событиях и не столь древних.

Так или иначе, а теперь я могу сказать: я видел Геную. Дипломатическую, ту самую, что сберегла воспоминания о весне 1922 года. Видел и прошел по ее тропам... Прошел потому, что рядом были наши друзья.

Был друг Бини. Кстати, о сюрпризах Бини (в самом начале рассказа я обещал к этому вернуться): в канун отъезда из Италии портье римской гостиницы передал мне послание генуэзского друга и посылку. Раскрыв ее, я увидел нечто для меня бесценное. Бини прислал мне микрофильм, на котором были засняты провинциальные газеты Италии времен конференции в Генуе.

Были Префумо и Джан-Карло. Кстати, любопытная подробность: встреча в Генуе была у нас не последней — через три недели после Генуи я принимал генуэзских друзей в зимней Москве, при этом для Джан-Карло это было совсем в диковинку — он в России впервые.

Был Леониде Балестрари. Перед моим отъездом из Генуи и он мне прислал своеобразное послание: тетрадь со старыми генуэзскими пословицами, которые собирал десятилетиями. И разумеется, был Джордже Дория. Удалось ли мне его увидеть? Удалось. Я увидел большого человека с бледным, но одухотворенно-прекрасным лицом, который крепко пожал мне руку. Я увидел человека, на котором древняя династия трагически пресеклась: на нем закончились магнаты Дория и начались антифашисты Дория... Могущественные магнаты и еще более всесильные антифашисты.

Я представляю состояние баталиста, которому необходимо воссоздать картину знаменитого сражения. В заповедный час он явится на поле боя...

ДОРОГА ТРИНАДЦАТАЯ

ПОСОЛ НА БАРРИКАДАХ

Я поймал себя на мысли: почему с таким пристальным вниманием рассматриваю женевскую афишу, набранную старомодными русскими литерами, в которой сообщается о реферате Владимира Ильича? Для меня эта афиша очень интересна по той причине, что точно свидетельствует, кем был Ленин для русской общественности — да только ли русской? — до Октября. А что, если это не афиша, а статья? Да, большая дооктябрьская статья о Ленине, да еще написана человеком, который имел возможность наблюдать Владимира Ильича годы и был авторитетом для самого Ленина? Сказать, что это необыкновенно интересно — наверно, не все сказать. Истинно, дух захватывает при одной мысли об этом. А вместе с тем такая статья существует, при этом никто и никогда не делал секрета, что она существует.

«Человек, портрет которого помещен выше, один из самых замечательных вождей русской социал-демократии. Он вырос из массового движения русского пролетариата и рос вместе с ним: вся его жизнь, его мысли и деятельность неразрывно связаны с судьбами рабочего класса. В счастье и несчастье, в момент бурного революционного подъема и в долгие годы бешеного разгула реакции он оставался верен интересам русского и международного пролетариата и для него была лишь одна цель — социализм, лишь одно средство — классовая борьба, лишь одна опора — революционный международный пролетариат...

Самое характерное в этом человеке — неистощимая энергия и его необычайная определенность в принципах, которая помогла ему в годы реакции остаться верным революционной социал-демократии и собрать своих единомышленников вокруг знамени Интернационала... Вскоре Ленин вернется в освобожденную Россию, где товарищи ждут с нетерпением приезда желанного вождя».

Эта статья напечатана шведской буржуазной газетой «Политикен» 6 апреля 1917 года и принадлежит перу Вацлава Вацлавовича Воровского. Разумеется, у Воровского были и другие статьи о Ленине. Они были написаны в том же 1917 году, но не в начале года, а в конце. Впрочем, не только в 1917 году, но неоднажды позже. Особенность первой статьи Воровского о Ленине, написанной в апреле 1917 года, заключается в том, что автор в ней свидетельствует, каким он видел Владимира Ильича в ту историческую весну 1917 года, когда Ленин прибыл из Швейцарии в Стокгольм, чтобы проследовать в Россию, в революционную Россию.

Я сказал: прибыл из Швейцарии в Стокгольм. Для Воровского эти стокгольмские годы и пора творчества революционного, и пора поиска профессионального — я имею в