я всегда относилась к нему уважительно, он заслужил, Маш. Вот ей-богу! За свою глупость. Это было безобразно, всё-таки здесь клиника, а не боксёрский ринг, но красиво. — неожиданно хохотнула мама и, будто не веря самой себе, покачала головой. — Вот уж не думала, что я, такая кровожадная.

— Максим ударил Андрея? — пропустив слова мамы про её любовь и уважение к моему мужу, ещё не до конца проснувшийся мозг выделил другую информацию. — Они подрались?

— Ну… — пожала плечами мама. — Дракой это не назовёшь. Андрей — всё-таки мужчина более сдержанный. Отвечать Максиму и махать кулаками под твоей дверью не стал.

— Они оба ушли? — чувствуя тревогу, причём за обоих и за брата, и за мужа, спросила я и, нащупав ногами вечно ускользающие куда-то больничные тапки, начала подниматься с кровати на которой сидела — Где они, мам?

— Да здесь где-то. — мама поймала меня за руку и потянула обратно. — Ничего страшного не случилось, Маш. Тебе не стоит беспокоиться за них. Думай о себе и малыше. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли завтрак и позову врача. Оставайся здесь, Машунь. Я сейчас.

Мама вышла из палаты, и в момент, когда она открыла дверь, я увидела, как санитарка вытирала на полу перед дверью пятна крови. Много крови. Её след темной полосой тянулся вслед за половой тряпкой.

К горлу подступила тошнота. Я сглотнула — и не смогла отвести взгляд от красной полосы. Чья? Андрея? И почему её так много?

Глава 14

— Ты что, привёл нас с Прохой в ваш дом, не предупредив беременную жену и ничего не рассказав ей о нас? — медленно, словно не веря в собственную версию, тяжело проговорила в трубку телефона Маринка. — Ты вообще нормальный, Андрей?

— Рассказал. — я прикусил язык, только сейчас ясно поняв, что Маша не услышала меня. Она же уши руками закрыла и мычала что-то.

Я эту фишку ещё со школы помнил. Был у нас учитель истории. Пельмень. Так его прозвали за толстые уши на большой плешивой голове. Очень любил Пельмень несправедливо занижать оценки, а потом измываться, заставляя приходить к нему персонально исправлять оценки. Оскорбить мог за здорово живёшь. Особенно девчонки страдали, потому что он не гнушался при всех ядовито пройтись по внешности и одежде.

Однажды мы сговорились и устроили ему настоящий бойкот прямо на уроке. Сидели всем классом и мычали с закрытыми ртами. Тихий такой, непрекращающийся гул. Когда он подходил к кому-то, вокруг замолкали, а остальной класс мычал. Так и метался он весь урок, пытаясь понять, кто гудит и мешает ему. А потом просто отказался от нас, и мы получили замечательную Ольгу Павловну, которая научила нас любить историю как школьный предмет.

Так вот, если Маша мычала ещё и закрыв руками уши, она могла ничего не услышать. Выходит, зря я распинался и оправдывался. А я-то, дурак, списал её нежелание разговаривать со мной утром за простую обиду и на гормоны. Решил, что к вечеру остынет. Ещё и Маринку с Прохором позвал. Решил, что самое время всем познакомиться.

— Вернее, пытался. — зло усмехнулся я, испытывая непреодолимое желание — треснуться лбом о стену. — Она просто не услышала меня.

— Андрей. — резко оборвала меня Маринка. — Ты же умный, адекватный мужик. Продуманный. По крайней мере, до этого я тебя таким считала.

— До вчерашнего дня я сам себя умным считал. — хмыкнул я. — Видимо, ошибался. Я идиот, Марин.

— Именно. — охотно подтвердила Маринка. — Будь я на месте твоей Маши, я бы голову тебе чугунной сковородой проломила. Я и сейчас, попадись ты мне под руку, отходила бы тебя этой самой сковородой.

— Ты не единственная, кто так настроен. — поморщился я и осторожно потрогал пальцами свободной руки пульсирующую болью сломанную переносицу. — Но ты опоздала. Мне уже сломали нос.

— Дааа? — злорадно усмехнулась на том конце телефона Маринка. — Нашелся-таки хороший человек.

Я скрипнул зубами. Нашёлся. Макс. Тощий, глупый щенок, который вырос в добротного, но по-прежнему глупого добермана.

— Надеюсь, ты в клинике сейчас с женой? — строго поинтересовалась Маринка.

— В клинике. — усмехнулся я. — Но не с Машей, а в челюстно-лицевом отделении валяюсь после операции. Куда я сейчас к ней с такой рожей? Только напугаю.

Мне и зеркало не нужно было, чтобы понимать, какой я сейчас красавец. С опухшей переносицей, заплывшими глазами и развешанными под ними фиолетовыми фонарями.

— Как она там? — уже совершенно другим тоном — сочувствующим и полным беспокойства, спросила Маринка. — Как малыш?

— Всё обошлось. Маша с ребёнком в порядке.

Я с Машиными врачами постоянно на связи был. Всю информацию получал мгновенно: как поспала, что ела, как себя чувствует, как ребёнок себя чувствует. Я дышать нормально не мог, пока не узнал, что всё хорошо, всё обошлось.

Пересрался я вчера конкретно. Когда Маша побледнела и стала заваливаться на пол. Я, как слово "схватки" услышал, сам чуть ежа не родил.

Лидия меня сильно и неприятно удивила. Машина мать прекрасно знала меня. За десять лет изучила как облупленного. Мы и в горести, и в радости всегда были одной семьёй. Как она могла усомниться во мне? Это очень чувствительно задело. Почти наравне с Машиным недоверием. Когда Лидия разводилась с отцом Маши, я же ей клятвенно пообещал, что никогда не поступлю с её дочерью, как Игнат поступил с ней. Не предам, не изменю, не обижу. Машу обидеть — это как ради глупого и гадкого любопытства ангела булыжником с небес сбить.

Ник тоже хорош. Друг называется. Рычал на меня мартовским медведем. Если бы не страх ещё больше навредить жене своим присутствием, хрен бы я дал ему командовать в моём доме и забрать мою жену в свою машину. За Машу безумно боялся, как бы не усугубить ситуацию. Поэтому и ночь провёл в коридоре, а не в палате жены.

Когда спящую жену перевезли в палату, эти двое стеной в её дверях встали. Меня не пустили. Я, конечно, рад, что у Маши такая дружная родня, но твою же мать, я её муж!

Я всё объяснил Лидии и Николасу. Всю ситуацию. Прямо там, в больничном коридоре, под дверью, за которой лежала моя жена. Лидия смотрела с упрёком, и Николас ответил за них двоих одной фразой:

— Ну ты, Эндрю, учудил. Это же надо было так налажать с беременной женой.

Налажал, накосячил, напортачил. С этим я был абсолютно согласен.

— Ты хоть понимаешь, в какое положение ты меня перед своей женой поставил? — вырвала меня из мыслей Маринка. — Что она подумала обо мне, о нас?