в чём возился на кухне. Фартук? Да я на кухню даже не заходил, был с детьми в гостиной и на часы поминутно смотрел, ожидая Машу. Тревожился за неё после вчерашнего. В чём она сейчас меня упрекала? Я что, сам её фартук Маринке нацепить предложил?

— Дети есть захотели. Они там вместе с матушкой на кухне что-то готовили. Думаешь, я ей торжественно твой фартук в руки вручил?

— Не знаю. Может, и вручил. — голос жены окреп, в глаза сверкнули гнев и обида.

Маша поджала под себя ноги и отодвинулась от меня к изголовью кровати.

— Маш, ну ты о чём? — дёрнулся я к жене, но она отшатнулась и обиженно поджала губы. Я скрипнул зубами. — Зачем ты так? Если бы ты спокойно выслушала меня в тот вечер, не повела себя, как обиженный ребёнок, то этой ситуации бы не случилось.

— Обиженный ребёнок? — вспыхнула Маша. — Ну конечно, я же дурочка, папочкина принцесса. Зачем мне рассказывать, что у тебя где-то там есть крестник. Что тебе какая-то там Марина названивает с просьбами. Я же глупенькая, Маша — божий одуванчик. Мне о таком знать не обязательно.

— Маш. — протянул руку к жене, пытаясь успокоить, но Маша отбила её ладонью

— Ты хоть представляешь, что я почувствовала, Андрей? — завелась жена, задышала тяжело, засверкала глазами. — Что бы ты на моём месте подумал? Я приехала в аэропорт встретить мужа и что увидела? Как ты прилетел на другом рейсе с какой-то бабой и рядом вертелся мальчик, который называл тебя папой. Что я должна была подумать?

— Успокойся, Маш. — тихо, но твёрдо потребовал я. — Я всё прекрасно понимаю. И я никогда не считал тебя глупой папочкиной принцессой. Не нужно так нервничать. Ты снова вредишь себе и ребёнку. Я прошу тебя, Маш, успокойся.

— Тогда просто уходи. — процедила сквозь зубы жена. — Может, я глупенькая, может недалёкая, и в тот момент я закрыла уши, потому что струсила. Я не могла и не хотела тебя в тот момент слушать. Да, я боялась. Боялась, что ты скажешь, что у тебя вторая семья на стороне.

— Маш, Машенька. — я снова потянулся к жене. Потому что невозможно было видеть её такой. Раздавленной, несчастной, обиженной.

Господи, да никогда я не считал свою жену глупой! Она умная, она прекрасная, нежная, хрупкая и в то же время очень сильная. Подозреваю, что гораздо сильнее меня, сильнее своей матери. Вот только мне не хотелось бы, чтобы ей приходилось эту силу в жизни применять. Не со мной. Со мной она должна вовсю пользоваться своим женским правом — быть слабой и безмятежной.

— Я и сейчас не хочу тебя больше слушать. — неприменимо выдала жена, и у меня неприятно дёрнулось в груди. — Всё что ты мне сейчас рассказываешь, не приносит мне облегчения. Становится только больно. По-другому, но больно. Езжай лучше домой, Андрей. К нашим детям. Они беспокоятся.

— Хорошо, Маш. — неохотно согласился я, тем более дверь в палату открылась и на пороге появилась медсестра, держащая, в руках капельницу. — Береги себя, родная. Мы с детьми вечером приедем к тебе.

Я вышел из палаты. Коротко кивнул, неприязненно смотревшей на меня медсестре. Хотелось гаркнуть в её лицо с презрительно поджатыми губами, что я не монстр, нечего на меня пялиться, как на врага моей жены. Конечно, сдержался. Ради Маши и её спокойствия.

— Доброе утро, Мария Игнатьевна. Как вы себя сегодня чувствуете? — защебетала за спиной медсестра. — Время капельницы. Вы сходили в туалет? Давайте провожу вас.

Ответа жены я уже не услышал. Переносица пульсировала болью. Во рту стоял неприятный привкус железа и лекарств. Проглотил тугую слюну и решительно двинулся на выход. Нужно ехать домой и поговорить с матерью. Что у неё ещё за закулисные игры с Маринкой?

Почти у самого дома, телефон завибрировал, залился стандартным рингтоном. Посмотрел на экран и скрипнул зубами. Кажется, в мою прекрасно налаженную жизнь пришёл какой-то трындец.

— Что? — зажмуриваясь и сжимая пальцами бьющую болью переносицу, рыкнул в трубку.

Глава 19

— Андрей, что случилось? Что-то с Машей? С ребёнком? — в голосе Маринки послышался испуг.

— Всё с моей женой и ребёнком хорошо. Зачем ты звонишь? — я рвано дышал носом, забитым кровавыми сгустками.

Смертельно хотелось высморкаться, сочно, громко, со всей силы, но врач сказал, что не стоит делать резких движений, может лопнуть сосуд и начаться кровотечение, поэтому мой голос сейчас звучал гнусаво. Дебильно звучал, сопливо.

— Просто у тебя такой голос… — медленно протянула Маринка. — Я только хотела узнать.

— Что узнать, Марин? Ты три часа назад звонила, интересовалась. Ничего не изменилось. — злился я. Ну не до неё сейчас, какого хрена ей надо? — Будешь теперь названивать, как по расписанию?

— Вообще-то, я по другому поводу позвонила. — обиженно выдохнула в трубку Маринка, но сразу взяла себя в руки и уже другим, привычно деловым тоном добавила. — Мы с Прохором сегодня уезжаем в Калугу. Он хотел увидеться с тобой и попрощаться.

— Я не смогу приехать. — отрезал я, нажимая на брелке кнопку открытия ворот.

— Жаль. Прохор расстроится. Он очень хотел увидеть тебя и попрощаться лично.

— Марин. Не прокатит. — наблюдая, как медленно разъезжаются ворота во двор, покачал я головой. — Звучит, как манипуляция. Прости, но мне сейчас не до тебя и не до Прохора. Я сделал для тебя всё что мог. На этом закончим. Дальше сама. С бизнесом и с Кобзевым.

— Я поняла. — сухо ответила Маринка. — Прости, что так вышло с твоей женой. Хотя я своей вины в этой ситуации не вижу. Ты сам облажался с Машей.

А то я не знал!

Медленно въехал в открытые ворота и остановился под навесом, не стал загонять машину в гараж. Попозже поедем с детьми к Маше в клинику.

— Но с Прохором некрасиво получается. Обнадёжил мальчишку и сливаешься. Хотя бы позвони ему.

Держа телефон возле уха, вышел из машины и хлопнул дверцей.

— Мне очень жаль, что я дал Прохору повод думать, что меня можно считать отцом. — я задрал голову и посмотрел в небо. Низкое, хмурое, сыплющее из мрачно-серой мглы колкое снежное крошево. — Он мне не сын, Марина. Возможно у тебя получится объяснить ему, что это не так. У меня не получилось. И, Марин, на этом всё. Встреч больше не будет. У меня семья, дети, они мне дороже.

Испытывал ли я муки совести в отношении Володькиного сына и жены? Нихрена. Только досаду, которая першила в горле. Развесил уши, распустил нюни.

В трубке повисла тяжёлая тишина. В какой-то момент я даже