решил, что Маринка оборвала связь и, отстранив телефон, посмотрел на экран. Звонок продолжался.

— Хорошо, Андрей, я тебя поняла. — трещащим льдом прозвучал в трубке голос Маринки. — Извини за эту ситуацию, за то, что подвела тебя своим звонком из Эмиратов. Прощай.

— Прощай. — ответил я уже на короткие гудки в трубке.

Глядя в небо, сделал несколько глубоких вдохов открытым ртом. С удовольствием глотнул стылый воздух. Голова трещала, в глаза словно раскалённого песка насыпали, руки тряслись. Наконец меня настиг адреналиновый откат. Хотелось просто рухнуть на кровать и, закрыв глаза, молча пролежать несколько часов кряду. Но дома ждали дети и матушка. Волновались и переживали за Машу. И я зашагал к крыльцу.

На шум мотора моей подъехавшей машины дети выскочили в прихожую и уже ждали меня.

— Ого! — ахнула Аглая, глядя на мою разбитую рожу. — Папа, что с тобой?

Марк молча нахмурился, разглядывая меня. Сердился. На Прохорово "папа". Он вчера чуть не с кулаками наскочил на крестника, когда тот заявил, что тоже имеет право так называть меня.

— Господи, Андрюша. — матушка испуганно прижала руку к груди. — Что случилось, сынок? Кто это тебя?

— Спокойно! — поднял я ладонь в предупреждающем жесте. — Просто неудачно столкнулся с резко открывшейся дверью. Бывает.

Никчему было мусолить этот инцидент. Тем более при детях.

Мама неверяще покачала головой, а Агата подошла и обняла меня. И только в глазах Марка засветилось неуёмное любопытство. Папа пришёл домой с разбитым носом!

— Больно было? — посочувствовала дочь. — Как мама? Ты был у неё?

— У мамы и малыша всё хорошо. Попозже съездим к ней все вместе. — я положил ладонь на голову Агаты и погладил по шелковистым волосам. — А что тут у вас? Как дела?

— Мы сегодня дома с бабушкой. Даже гулять не ходили. — пожаловался сын. — А у тебя нос сломан?

— Уже вправили. — со смешком сказал я и протянул руку к сыну, предлагая тоже подойти ко мне и обнять.

Марк шагнул и прижался к моему второму боку. Я, обнимая обоих, наклонился и поцеловал детей в макушки.

Соскучился. Толком не видел их после приезда.

— А когда к маме поедем?

— А у тебя теперь нос кривой будет? Как у отца Данилы Озерова? Он у него настоящий боксёр.

— А мама скоро домой вернётся?

— Как Маша, сынок? Может ей приготовить что-нибудь вкусненькое? Ты обедать будешь? Я борщ сварила.

Вопросы сыпались один за другим. Все говорили разом, перебивая друг друга. Дети дёргали меня за руки, мама суетилась и тащила меня на кухню, а я счастливо улыбался. Вот она — моя семья. Шумная, дружная, любимая. И без Маши в доме — моментально устраивающая неуправляемый хаос и гвалт.

— К маме после обеда и сна, ей сейчас нужно много отдыхать. Нет, нос кривой не будет. Мама ещё несколько дней побудет в клинике. Ей ничего не нужно, мам, в клинике прекрасно кормят. — отвечал я всем и сразу. — Вы уже пообедали? Нет? Тогда идём есть бабушкин борщ.

После обеда, во время которого матушка смотрела на меня, качала головой и скорбно поджимала губы, дети резво ускакали валяться на диване в гостиной и смотреть мультфильмы. Мы с матерью остались на кухне одни. Она взялась убирать со стола, а я сцепил пальцы в замок и уставился на неё.

— Что? — обернулась она, почувствовав мой взгляд. — Что, сынок?

Кажется, я слишком расслабился и последнее время жил как обожравшийся сметаны кот. Сытый и ленивый. Пора навести порядок в своём царстве и расставить всё по местам.

— А расскажи-ка мне, мама, что может быть общего у тебя с Мариной Кобзевой? — положив сомкнутые в замок руки на стол, спросил я. — Открой мне тайну золотого ключика — где и как ты с ней общалась за моей спиной?

Глава 20

— Я? — удивилась мама. — Я Марину первый раз за столько лет только здесь в вашем доме увидела.

— Интересно. — кивнул я. — А что ты тогда Маше наговорила про Маринку и её сына? Какие они оба чудесные. Какой Прохор хороший мальчик. Это откуда, мам?

— Ты сейчас что? Это, что допрос? — у матери глаза на пол лица сделались и в них задрожали слёзы. — Ты меня как преступницу сейчас допрашиваешь, Андрюш? Я в чём-то виновата? Что-то не так сделала?

Я тяжело вздохнул, разомкнул пальцы и положил ладони на стол. Видеть материнские слёзы всегда невыносимо. Матушка моя была простой женщиной, бесхитростной и доброй. Я был уверен, что вреда она моей жене не хотела. Машу она любила, даже восхищалась ею: Маша — умница, Машенька — красавица, Машуля — замечательная мама и хозяйка. Матушка ну никак не желала моей жене зла. Но откуда этот разговор о Маринке и Прохоре? Откуда сведения?

— Мам, какой допрос? Просто ответь, что ты сказала Маше по телефону? И зачем?

— Ничего я Маше такого не говорила. — растерянно смотрела на меня мама. — Маша спросила, знаю ли я Марину. Я ответила, что знаю. Что жалко её и их с Володей сыночка. Растёт мальчишка без отца. Маша спросила, почему он тебя отцом называет. Я попыталась объяснить, что ты его крестил, стало быть, являешься его крёстным отцом. Но она слушать не стала, отключилась.

— Понятно. — покачал я головой.

Ох, Маша, Маша. Если бы ты выслушала меня или мою мать, не накрутила бы себя до угрозы потери ребёнка. Я с себя вины не складывал, но и Маша могла бы просто выслушать.

— А про Маринку и её сына ты откуда знала, мам? — глядя на мать, у которой губы дрожали и руки нервно мяли кухонное полотенце, тихо спросил я.

— От Зины Кобзевой. Володиной матери. — выдавила мама.

— Вы до сих пор общаетесь? — удивился я.

Я знал, что когда-то, в бытность нашей с Володькой учёбы в университете наши матери не то чтобы дружили, но связь поддерживали. Мы сами с Володькой их познакомили. Но потом, после того как мы с другом разбежались и после гибели Кобзева они, оказывается, продолжали контактировать.

— Ну как общаемся. — пожала плечами мама и дёрнула за края полотенце в руках. — Не прям дружим. С праздниками друг друга поздравляем. Может, раз в год созваниваемся. Я ей как-то осенью пожаловалась, что кожа на пальцах потрескалась после работы в саду, а она мне про Марину рассказала. Что у неё есть крем для рук, прям волшебный, все трещинки и ранки разом залечивает, кожа после него, как у младенца делается. Потом передала мне баночку. И про Марину и Прохора рассказала. Зина жалеет их очень, особенно