вперёд. В тесной избушке он казался слишком высоким, тёмным и собранным для этого травяного беспорядка. Даже среди говорящих печей, посапывающих ступ и чашек с любопытными наклонностями он умудрялся выглядеть так, будто всё ещё держал при себе кусок Северного бора.

— Яга, — произнёс он официально. — Старый брачный круг проснулся без воли сторон. Венок был подменён или похищен. Обряд принял связь...

— Ох, замолчи, Велеслав, — перебила Яга и поморщилась. — У меня от твоего голоса даже травы сохнут быстрее.

Марья с интересом посмотрела на Лешего. Тот замолчал не обиженно, а сдержанно, но было видно: мало кто позволял себе прерывать его на половине древнего объяснения.

Яга ткнула в него сухим пальцем.

— Вот поэтому она на тебя и смотрит, как на удавку в красивом кафтане.

Марья кашлянула.

— Я бы сказала мягче.

— Не сказала бы. У тебя язык мягче не умеет.

Чашки на столе дружно пододвинулись ближе. Одна даже подпрыгнула, выбирая место с лучшим обзором.

— Если посуда будет сплетничать, я уйду.

— Посуда молчит, — сказала Яга. — Обычно.

Одна чашка тихо звякнула о блюдце, будто обиделась. Велеслав снова попытался вернуть разговор в разумное русло:

— Обряд требует порядка.

Ступа в углу громко чихнула золой. На полу осталось серое облачко. Марья посмотрела на ступу, потом на Велеслава.

— Даже мебель не согласна.

— Ступа не мебель, — сухо сказал он.

— Тогда передай ей, что у неё хороший вкус.

Ступа довольно крякнула и снова притворилась спящей. Яга откинулась на спинку лавки и сложила руки на груди. Бусы у неё тихо щёлкнули, будто косточки переговаривались между собой.

— Значит, так. Один лесной пень в праздничной беде и одна девка, которую этот пень с утра успел довести до желания спорить с грибами.

— Я не пень, — сказал Велеслав.

— А ведёшь себя похоже.

Марья прикусила щёку изнутри, чтобы не улыбнуться. Получилось плохо. Велеслав бросил на неё взгляд.

— Не привыкай, — сказала она. — Я просто ценю точность.

— А ты, — Яга перевела взгляд на Марью, — не радуйся. У тебя беда на руке, слухи за спиной и обряд под ногами. До веселья ещё дожить надо.

Марья подняла запястье. Нить светилась тонко и почти спокойно, будто за время пути решила притвориться безобидной.

— Вот с этого и начнём. Снимите.

— Она мне ещё и приказывать будет.

— Я вежливо попросила. Внутри себя.

— Глубоко спрятала.

— Чтобы не потерялось.

Печь снова фыркнула, на этот раз явно одобрительно. Яга поднялась из-за стола. Оказалась она ниже Марьи, но от этого не становилась меньше. В ней было что-то такое, что заставляло избушку слушаться, огонь в печи гореть ровнее, а даже Велеслава молчать внимательнее.

— Показывай, невестушка.

— Я не...

— Помню. У меня, в отличие от некоторых обрядов, с ушами всё хорошо.

Марья неохотно протянула руку, но прежде чем Яга коснулась нити, подняла палец.

— Если скажешь, что это судьба, я уйду.

— Куда? Ты к нему привязана.

— Демонстративно уйду. На два шага. С презрением.

В избушке стало тихо, а потом печь довольно хмыкнула, чашки звякнули, ступа издала звук, очень похожий на смешок, и Яга впервые улыбнулась по-настоящему: остро, широко, с таким удовольствием, будто день наконец перестал быть скучным.

— Ну, — сказала она, беря Марьину руку и внимательно глядя на зелёную нить, — хоть одна из вас двоих понимает, что без борьбы хорошая сказка не начинается.

Она держала Марьину ладонь так, будто это был старый свиток с мелким, вредным почерком. Сначала просто смотрела. Не щурилась, не бормотала заговоров, не водила пальцами в воздухе. От этого тревога становилась плотнее. Если бы Яга сразу охнула, зашипела или велела всем лечь на пол, было бы понятнее. Но старуха молчала. И не смеялась.

Вот это было совсем плохо.

Нить лежала тихо, тонкая, как молодая травинка, только светилась изнутри и уходила к руке Велеслава. Когда Яга провела над ней сухим пальцем, нить вспыхнула ярче, словно узнала чужую силу и решила показать, что тоже не лыком шита.

Марья дёрнула рукой.

— Она ещё и хвастается?

— Она живая.

— Прекрасно. Теперь у меня на руке не просто брачное безобразие, а живое брачное безобразие.

Печь одобрительно фыркнула.

Велеслав стоял напротив. Его рука с нитью была поднята по требованию Яги, лицо оставалось спокойным, но Марья уже замечала оттенки этой каменной сдержанности. Лешему происходящее не нравилось. Просто выражал он это так, будто боялся потревожить собственную невозмутимость.

Яга перевела взгляд на его запястье. Нить натянулась над столом тонкой зелёной полосой, и на миг в воздухе проступил слабый узор: две ветви, переплетённые у корня.

Старуха цокнула языком.

— Старьё.

— Обряд? — спросил Велеслав.

— Ошибка.

Марья сразу оживилась.

— Отлично. Раз ошибка, исправляйте.

— Не та ошибка, которую можно стереть с доски мокрой тряпкой.

— А жаль. У меня бы нашлась тряпка.

Яга сняла с шеи костяную бусину, положила её рядом с нитью и тихо щёлкнула ногтем. Бусина покатилась по столу сама, остановилась посередине между Марьей и Велеславом и вдруг встала торчком, будто прислушалась.

— Это не простая брачная вязь и не деревенское сватовство, где красной ниткой сапог обмотали, а потом все делают вид, что судьба сама пришла.

Марья подозрительно прищурилась.

— Вы про сапог откуда знаете?

— Девка, у тебя на лице написано: утром уже кого-то почти убила, но не до конца, потому что жалко домового.

Велеслав посмотрел на Марью.

— Сапог?

— Не отвлекайся. У меня насыщенная личная жизнь с утра.

Яга щёлкнула пальцами. Бусина на столе повернулась к Велеславу.

— Этот обряд старше многих деревень. Когда люди ещё помнили, что лес не просто дрова на корню, а лесные хозяева помнили, что человек не только топор с ногами, между ними заключали союзы. Добровольные. Человек и хозяин бора связывали себя перед кругом, чтобы укрепить границу между человеческим миром и древней чащей.

Марья поймала главное слово сразу.

— Добровольные?

— Вот именно.

— То есть там должно быть согласие? Моё?

— Должно. А без него выходит уже не обряд, а лесное хамство.

Марья повернулась к Велеславу с видом человека, который наконец получил свидетеля защиты.

— Слышал? Лесное хамство.

Он не ответил. Смотрел на нить так мрачно, будто та оскорбила не только Марью, но и сам закон бора.

— Круг