— Бывает.

— Где?

— Там, где не ходят к Яге.

Она выдохнула и потерла пальцами переносицу.

— Ладно. Что хочет этот ручей?

— Правду.

— Всю?

— Нет. Малую. Настоящую.

— Прелестно. Даже ручей сегодня лезет в личное.

Велеслав не стал спорить. Он шагнул к самому краю, и нить между ними мягко дрогнула. Ручей будто услышал его приближение: вода на миг стала темнее, глубже, хотя дно было видно до каждой песчинки.

— Я не люблю, когда нарушают мои границы, — произнёс он спокойно.

Вода стихла.

Марья усмехнулась.

— Неожиданно. У нас уже есть общее.

Велеслав посмотрел на неё, но ничего не сказал. Ручей тоже ждал. Марья переступила с ноги на ногу. Сказать правду о себе перед Лешим, лесом, ручьём и прячущейся в кустах мелочью ей не хотелось. Не потому, что правды не было. Как раз потому, что была. Просто она не любила раздавать её первому попавшемуся водоёму.

— Я не люблю, когда у меня крадут венки, сапоги и жизненные планы, — сказала она.

Вода поднялась. Не бурно, не страшно. Просто ровная прозрачная гладь вдруг пошла вверх, как если бы ручей решил встать на цыпочки и посмотреть Марье прямо в лицо. Мостика по-прежнему не было.

— Что не так? Всё правда.

— Не та, — сказал Велеслав.

— Ещё и придирчивый.

Вода поднялась ещё на палец.

— Не дави на меня, — сказала Марья ручью. — Я сегодня и так привязана к мужчине, которого не заказывала.

Ручей журчал без сочувствия. Велеслав стоял рядом и, что особенно раздражало, не подсказывал. Не торопил. Не говорил, что она должна признать. Просто ждал. В этом его ожидании не было привычного деревенского давления, когда все уже знают, что тебе надо сказать, и только ждут, когда ты наконец образумишься. Он действительно оставлял ей выбор.

От этого стало почему-то труднее.

Марья отвела взгляд к воде. В прозрачной глубине отражалось её лицо: сердитое, упрямое, с выбившейся из-под платка прядью. На запястье светилась зелёная нить — чужая, наглая, красивая до злости.

Она сжала пальцы.

— Я не люблю, когда за меня решают, — сказала тише. — Даже если называют это заботой.

Ручей замер. А потом вода опустилась: тихо, почти бережно. Между старыми столбиками проступили доски — сначала тенью под водой, потом настоящим деревом, серым, влажным, крепким. Мостик появился так буднично, словно всегда был там, а просто не хотел связываться с теми, кто врёт даже себе.

Марья молчала. Велеслав смотрел на неё внимательнее, чем раньше. Не жалостливо и не с насмешкой. Жалость она бы вернула ему в лицо с процентами. Насмешку тоже. А он просто услышал и не полез руками в открытую рану.

Странно разумный Леший. Опасная разновидность.

— Ну что? — Марья поправила корзину. — Идём, пока ручей не передумал?

Они ступили на мостик почти одновременно. Доски под ногами не скрипели, только чуть пружинили. Нить между ними вдруг стала теплее. Не так, как у грибного круга, когда держала и тянула. Сейчас тепло было спокойнее, мягче, будто связь не приказывала, а напоминала: они оба здесь, оба идут в одну сторону, оба сказали что-то настоящее.

Марья покосилась на нить.

— Не радуйся. Это не согласие на свадьбу. Это технический переход через воду.

Велеслав услышал.

— Ты разговариваешь с нитью.

— Она первая начала.

На середине мостика из кустов за спиной донёсся осторожный шёпот:

— А поцеловаться?

Марья и Велеслав остановились и одновременно повернули головы. В листве виднелись три пары любопытных глаз.

— Нет, — сказала Марья.

— Нет, — сказал Велеслав почти в тот же миг.

Кусты разочарованно вздохнули.

— Совсем скучные, — пискнул кто-то.

— Я сейчас покажу, как бывает весело, — пообещала Марья.

Глаза исчезли. Велеслав пошёл дальше первым, но Марья заметила: шаг его стал чуть быстрее, чем раньше. Совсем немного, почти незаметно, но всё-таки он подстроился.

Она не сказала об этом вслух. Не всякую победу стоило портить словами.

Когда они сошли с мостика, лес изменился. Без вспышек и грома, просто воздух стал гуще, тени длиннее, а деревья — старше, кривее, будто росли не к солнцу, а к чужой памяти. Между стволами висел лёгкий дымок, пахнущий сухими травами, золой и печным теплом. Где-то далеко глухо стукнуло дерево о дерево, потом послышался скрип, похожий на недовольный вздох.

Впереди, между соснами, стояла избушка. Небольшая, кривая, с тёмной крышей и резными наличниками, которые смотрели на мир так же подозрительно, как сама Марья. Под избой были курьи ноги — настоящие, жилистые, с когтями, вцепившимися в землю. Избушка стояла к ним задом и, кажется, совершенно не собиралась разворачиваться.

— Это она? — спросила Марья.

— Да.

Избушка переступила с ноги на ногу, будто ей надоело ждать, но поворачиваться она всё равно не стала.

— Если она сейчас начнёт вредничать, я пойму, что вы тут все родственники.

Велеслав не ответил. Он шагнул вперёд, поднял руку и произнёс что-то на древнем лесном языке. Слова были низкими, тягучими, похожими на шум корней под землёй и скрип старой древесины. От них у Марьи по коже прошёл холодок, хотя звучали они не зло, а властно.

Избушка не пошевелилась. Только дым из трубы выпустила чуть гуще, словно демонстративно вздохнула.

Марья посмотрела на Велеслава.

— Может, она не расслышала?

Он не ответил. Повторил формулу ещё раз — тише, строже, с такой ледяной основательностью, что любая нормальная постройка давно бы повернулась, поклонилась и предложила гостям лавку у печи. Избушка переступила с ноги на ногу. Когти царапнули землю. Но передом не повернулась.

Марья прикусила губу, чтобы не улыбнуться слишком явно. Получалось плохо.

— Может, она тебя не уважает?

Велеслав медленно повернул к ней голову.

— Избушки не уважают. Они признают.

— Значит, не признаёт. Неприятно, наверное.

В кустах кто-то сдавленно пискнул. Велеслав не стал смотреть в ту сторону, но ближайший куст сам собой пригнулся ниже, как провинившийся ребёнок.

— Она признаёт старую силу, — сказал он, — и тех, кого пускает хозяйка.

— А тебя не пускает?

— Она испытывает.

— Странно. Обычно испытывают гостей. Ты же у нас хозяин леса.

— Это не мой лес.

Марья чуть повела бровью. Слова прозвучали важнее, чем простое объяснение. Здесь, за ручьём, правда было иначе: воздух плотнее, тишина глубже, деревья старше. Даже Велеслав казался здесь не властелином, а гостем, пусть