иногда именно недосказанное звучало тяжелее подробностей.

— То есть если мы сделаем не так, пострадаем мы и, возможно, ещё половина леса?

— И не только леса.

— Чудесно. Просто день подарков.

— Поэтому пойдёте по порядку. Общий кров. Общее дело. Общая правда.

Марья подняла палец.

— Нет, давайте ещё раз. Чтобы отменить свадьбу, мы должны провести ночь под одной крышей, решить общее хозяйственное дело и узнать друг друга ближе, чем хотелось бы. То есть, чтобы доказать, что свадьбы не будет, мы должны вести себя как почти женатые?

Яга развела руками.

— Обряд старый. У него чувство юмора хуже моего.

Печь вдруг выплюнула крошечную искру, будто обиделась за хозяйку. Искра погасла у Марьиного сапога.

— И печь ваша тоже с характером.

— В моём доме все с характером. Без характера тут не выживают.

Велеслав стоял неподвижно, но Марья видела: он напряжён. Не из-за ночи под одной крышей и не из-за мельницы у заводи. Его задело другое: что обряд обманули, что старый лес мог проснуться, что связь, которую он не выбирал, теперь требовала от него действий не меньше, чем от неё.

— Если пройдём испытания, связь исчезнет?

— Если всё сделаете правильно — сможете её разорвать.

Марья сразу уловила.

— «Сможете» — это не «разорвётся».

— Умная. Жаль, поздно.

— Для чего поздно?

— Для того, чтобы не попасть в эту сказку.

Марья медленно выдохнула и посмотрела на Велеслава. Он встретил её взгляд спокойно. Без обещаний, без утешений, без попытки сказать, что всё будет легко. И это почему-то раздражало меньше, чем могло бы.

— Ладно. Общий кров так общий кров. Но если дом начнёт сватать нас активнее, чем лес, я его подпалю.

Печь угрожающе фыркнула.

— Не тебя, — сказала Марья. — Другой дом.

Печь, кажется, немного успокоилась. Яга довольно кивнула.

— Вот и хорошо. Договорились.

— Нет. Мы не договорились. Мы временно отложили моё возмущение до более удобного места.

Велеслав тихо произнёс:

— Оно у тебя не откладывается.

Марья повернулась к нему.

— Смотри-ка. Уже учишься замечать очевидное. Испытания ещё не начались, а польза есть.

Нить светилась тихо, почти скромно, словно не она только что втянула Марью в старый обряд, будущие испытания и опасность разбудить нечто под корнями. Марья долго смотрела на неё, потом подняла глаза на Велеслава.

— Ты слишком спокойно всё это принимаешь.

— Я не принимаю. Я оцениваю.

— Как удобно. Меня связали, деревня уже готовит пироги, лес требует испытаний, а ты оцениваешь.

— Правила не перестают действовать, если на них кричать.

— А правила, которые не спрашивают согласия, надо ломать.

— Сломанный старый закон может разрушить то, что держал веками.

— Зато целый старый закон, видимо, может спокойно хватать людей за руки и объявлять их невестами.

Велеслав чуть сдвинул брови. Для другого человека это было бы почти незаметно. Для него — уже буря.

— Ты говоришь о себе.

— А о ком мне говорить? О грибах? О рябиновой ветке? О птице, которая сейчас разносит мою жизнь по деревне?

— Я говорю о границах, которые защищали и людей тоже.

— Странная защита. Очень похожа на клетку, только с красивым лесным названием.

Яга тихо хмыкнула и подкинула в печь полено.

— Не отвлекайся, пень лесной. Девка сейчас до самой сути докопается. Без лопаты, одним языком.

— Язык у меня рабочий, — заметила Марья.

— Вижу. Острый, но не тупой. Редкое сочетание.

Велеслав, кажется, решил не реагировать на обеих сразу. Он смотрел только на Марью.

— Если обряд разорвать силой, последствия выйдут за пределы твоей обиды.

— Моей обиды? Ты сейчас серьёзно?

В избушке стало тише. Даже ступа перестала посапывать. Марья шагнула ближе к столу. Нить между ними дрогнула, но не натянулась: расстояние было небольшим, и от этого связь казалась ещё наглее.

— Меня с утра пытаются выдать замуж все, кому не лень. Домовой прячет сапоги, бабки обсуждают, кому я подойду, сваха трогает мой венок, лес решает, что моя тень — это согласие. А ты называешь это обидой? Нет. Это когда каждый вокруг уверен, что знает мою жизнь лучше меня. Просто теперь вместо бабы Параски и Тихона у меня появился древний обряд с грибами.

Печь одобрительно фыркнула.

— Не поддакивай, — сказала Яга. — Тебя тоже никто не спрашивал.

Печь щёлкнула угольком, будто не согласилась.

Велеслав медленно произнёс:

— Я не говорил, что ты должна быть благодарна.

— Ты говоришь так, будто человек должен быть благодарен уже за то, что его связали аккуратно.

— Я говорю, что сначала нужно понять, что именно нас связало.

— Нас? Как быстро ты привык.

Его взгляд стал холоднее.

— Я привык решать беды, а не кричать на них.

— А я привыкла, что беды иногда лучше слышат, если на них крикнуть.

— Беда от крика не исчезнет.

— Зато иногда перестаёт делать вид, что её нет.

Яга поставила чашку на стол с таким стуком, будто подвела итог первому раунду.

— Оба правы, оба невыносимы. Хороший знак.

— Не хороший, — одновременно сказали Марья и Велеслав.

Чашки дружно звякнули. Яга довольно улыбнулась.

— Вот. Уже хором можете. А говорите, совместимости нет.

— Яга, — произнёс Велеслав с предупреждением.

— Что Яга? Яга старая, Яга видит. Ты, Велеслав, опять спрятался за порядок, как мальчишка за материнскую юбку. А ты, Марья, дерёшься с каждым словом, даже когда слово ещё не успело тебя ударить.

— Меня сегодня ударило достаточно.

— Вижу. Потому и не молчишь.

Яга подошла к печи и кочергой поправила поленья. Огонь осветил её лицо снизу, заострив скулы, морщины и насмешливые глаза.

— Ты свободу защищаешь, девка. Правильно делаешь. Без свободы человек быстро становится чьей-то вещью. Даже если его зовут женой, невестой или счастьем.

Марья не ответила. Слова попали слишком точно, а она не любила показывать, когда попали.

Старуха повернулась к Велеславу.

— А ты защищаешь границу. Тоже правильно. Без границ люди лезут куда не надо, нечисть выходит куда не звали, а старые силы вспоминают, что когда-то всё вокруг считали своим. Только каждый из вас считает свою правду единственной.

— А разве моя правда здесь не главная? Это меня связали.

— Тебя. И его тоже.

Марья хотела возразить, но не сразу нашла слова. Велеслав стоял неподвижно. Его рука с нитью лежала на краю стола, пальцы были