каждое письмо — знак доверия, а следовательно, дружбы. Если письма могут быть целебными, то письма Коллонтай были для Микельсен именно такими.

Письмо из Женевы:

«Дорогая Элен! Я снова работаю над «Положением женщины», и это отвлекает меня от больших проблем, которым не видно благополучного конца. Все так сложно. Спасибо за Ваши милые строки. Элен, Вы завоевали прочное место в моем сердце... Обнимаю Вас». (25.IX.1937 г.)

Письмо из Стокгольма, но на этот раз в Цюрих, куда на лечение вылетела Микельсен:

«Мой дорогой друг, спасибо за Вашу открытку. Я чрезвычайно рада, что Вы в Цюрихе и что имеете дело с приятными людьми. Желаю Вам хорошо отдохнуть и выздороветь... Может быть, Вы читали в газетах, что одно из моих рабочих заданий — «Воздушная линия Стокгольм — Москва» действует. Это была трудная работа, но я рада, что задача выполнена». (7.VII.1938 г.)

Коллонтай, которая незадолго до этого была в Швейцарии, думает о поездке в эту страну, имея в виду и перспективу встречи с Микельсен — Александру Михайловну серьезно тревожит ее здоровье.

«Надеюсь, хорошая клиника в Цюрихе поможет Вам. Мои приветы Цюриху; вид на горы со стороны политехникума в хорошую погоду прекрасен. Когда-то давным-давно я выглянула из окна и совершенно забыла, что сижу на лекции профессора Херкнера!.. Всего доброго. Ваша верная А. К.» (20.VIII.1938 г.)

Да, так и было сказано: «Ваша верная».

По мере того как росло беспокойство, теперь уже не за здоровье, а за жизнь Микельсен, возникали эти слова, одно сильнее другого: «Ваша верная».

Последнее письмо Александры Михайловны, посланное в цюрихскую клинику, помечено 25 декабря 1938 года — письмо печально.

«Сегодня сочельник. Ваши свечи горят на моем столе, и я вспоминаю Вас».

В том же 1938 году Микельсен не стало. Коллонтай глубоко переживала смерть шведки. Осталась книга Микельсен «Женщины русской революции». Книга яркая, отразившая талант шведки и, быть может, ее советской подруги, которая немало способствовала тому, чтобы эта книга была создана, сама оставаясь в тени. Кстати, последнее характерно для Коллонтай, у которой был дар помогать людям, помогать самоотверженно, но подчас тайно, в такой мере тайно, что это так и оставалось неизвестным.

«...УЧЕНЫЙ С УМНЫМИ И ПЕЧАЛЬНЫМИ ГЛАЗАМИ...»

К дороге двенадцатой

Не знаю, бывал ли Чичерин на Дворцовой прежде. Думаю, что бывал. Известно, что Георгий Васильевич писал историю российского министерства иностранных дел. Наверно, он это делал не только по материалам архива, сотрудником которого он был в ту пору. Важны были свидетельства старых дипломатов, а их пристанищем оставалась Дворцовая. К тому же архив был своеобразным филиалом министерства — оперативные департаменты широко пользовались фондами архива. Следовательно, Чичерин на Дворцовой бывал и, как мне кажется, часто. Но когда снежным январем 1918 года он появился на Дворцовой вновь, он мог ее и не узнать. Над парадной дверью колоколом било и вызванивало отвердевшее на морозе полотнище: «Мир — народам». Вместо швейцара, облаченного в негасимый пламень ливрейного золота, стоял кронштадтец — установленный тут же «максим» был точно дан кронштадтцу в дополнение к маузеру, что висел у матроса на боку.

Заманчиво было заглянуть в зеркальный зал, в голубую и терракотовую гостиные, но Чичерин минул их. Комната, в которой отныне предстояло ему обосноваться, прежде была комнатой досье второго департамента. В ней не было ни обрамленных тяжелым багетом зеркал, ни затейливой лепнины. Единственной ее достопримечательностью был фаянсовый рукомойник да печь-буржуйка — ее труба была выведена в форточку. Но Георгию Васильевичу комната эта пришлась по душе — в ней было тепло и достаточно просторно — последнее имело значение, если учесть, что комната с фаянсовым рукомойником была в доме едва ли не самой людной. Впрочем, людной она становилась лишь тогда, когда на Дворцовую приезжал из Смольного Георгий Васильевич — в Смольном, в двух шагах от кабинета Владимира Ильича у Наркоминдела был своеобразный филиал.

Итак, на Дворцовую приезжал Чичерин, и желтое петроградское электричество заполняло три окна чичеринского обиталища. Приходил Николай Григорьевич Маркин, матрос-шифровальщик из Кронштадта, работающий в Наркоминделе над расшифровкой тайнописи дипломатии царской. Самоучка, чьи университеты закончились церковноприходской школой в родном селе Маркина Русский Сыромяс на Волге, Николай Григорьевич, когда того потребовала революция, сумел проникнуть в тайную тайных Дворцовой, 6, вызвав изумление профессиональных дипломатов.

Являлась Коллонтай и, положив громоздкий, не по росту портфель и освободившись от беличьей шубки, а заодно от такой же беличьей муфты и оставшись в шапочке, сшитой «корабликом», долго дула на маленькие свои кулачки, осторожно поднося их к раскаленной печке. Через дорогу от Наркоминдела, на Мойке, находился приют для детей, чьи отцы погибли на войне, и Коллонтай в качестве наркома государственного призрения была там.

Приоткрывалась дверь, и слышалась разноголосица английской речи. Чичерин улыбался: «Плиз, камин френдс!.. Пожалуйста, входите, друзья!» Ему были симпатичны американцы, их общительность и моторность. Кстати, если приглашать их, надо приглашать всех — поодиночке они не ходят: и молодого социалиста Джона Рида, поэта, философа, неутомимого газетного пилигрима, дороги которого легли отнюдь не по самым спокойным местам земли: была восставшая Мексика, есть фронтовая Европа и революционная Россия. Да, молодого Рида, а заодно его друзей, среди которых такой же пилигрим Альберт Рис Вильямс, сын проповедника и сам в какой-то мере проповедник, впрочем, справедливости ради следует сказать, что проповеди учения христова Вильямс предпочел иную проповедь — он не теряет надежды вернуться в Штаты со своеобразными проповедями-лекциями о новой России. А рядом с Ридом и Вильямсом полковник Раймонд Робинс, по статусу своему представитель американского Красного креста, на самом деле душа смятенная, пытливая, неравнодушная к тому новому, что народилось в России: по корням своим, по происхождению Робинс рабочий, да и сам в свое время был рудокопом. Статус Робинса в Петрограде — представитель Красного креста — ставит его едва ли не в один ряд с дипломатами, но в отличие от дипломатов, бойкотирующих чичеринский департамент, он здесь гость постоянный. Но именно гость, не больше. Вместе с тем Рид и Вильямс здесь хозяева. Они представляют новый отдел чичеринского ведомства: «группу пропаганды». У группы функции более чем деликатные, если взглянуть на них, например, с Фурштадтской, где находится посольство США: Рид и Вильямс пишут листовки, которые распространяются в войсках Антанты, высадившихся на Русском Севере.

Знал ли Чичерин, что полутора-двумя месяцами позже Дворцовая, 6 перекочует в Москву, в «Метрополь», а еще позже на московский Кузнецкий мост, и новая резиденция Чичерина станет доброй пристанью тех, кто нередко