Горчаков, хотя под письмом и стояло имя старшего из братьев Чичериных. Затем Горчаков нес письмо Бориса Николаевича царю, разумеется, и вида не подавая, что истинным автором чичеринского письма является он, Горчаков, — канцлер считал, что таким образом сумеет склонить царя к точке зрения, близкой горчаковской.

Как известно, семья Георгия Васильевича была известна в России широким кругом своих интересов. Как свидетельствуют современники, знавшие эту семью, дипломаты здесь задавали тон. Нет, не только потому, что дипломатом был отец Георгия Васильевича Василий Николаевич. Профессия дипломатов была преемственной и в родословной матери Георгия Васильевича. Может быть, поэтому вся система домашнего образования строилась в расчете на то, что Георгий Васильевич пойдет на службу в иностранное ведомство. В этой связи изучение языков, например, было подчинено особой системе и осуществлялось с завидной последовательностью и тщательностью. В перспективе того, что Георгий пойдет по посольской части, выбирался и соответствующий факультет университета: историко-филологический со все более узкой специализацией по истории внешнеполитических отношений России.

Завершив образование и определившись на работу в министерство иностранных дел, Георгий Васильевич избрал для начала работу в архиве министерства. Те почти семь лет, которые он проработал в архиве, были отданы работе над двумя трудами: краткому очерку истории министерства и очерку, посвященному жизни и творчеству А. М. Горчакова. Работа в архиве дала возможность Георгию Васильевичу по существу продолжить свое историческое образование, обратив внимание на историю дипломатии девятнадцатого века. Особенно увлекла его работа над дипломатическими текстами — тексты эти как бы аккумулировали колорит времени, сохранив его для потомков. Внимание к документу, желание всегда иметь его под рукой, стремление подчинить его интересам дипломатической практики, то есть все то, что так было свойственно позже работе наркома Чичерина, впервые было познано юношей Чичериным в недрах архива.

Мы сказали, что работа в архиве дала возможность Георгию Васильевичу по существу продолжить свое историческое образование, обратив внимание на дипломатическую историю России прошлого века. И не только на историю как таковую, но и на историю международного права, как она проистекала из фактов дипломатической истории. Предметом особого внимания Чичерина стала знаменитая горчаковская акция, которая восстановила права России в Черном море.

Наверное, будущий биограф Чичерина исследует в деталях систему аргументации, к которой обращался дипломат, отстаивая интересы Советской республики, — в дипломатическом творчестве Георгия Васильевича это едва ли не самая увлекательная глава. Особый интерес представляют, например, Генуя — здесь сумма доводов, призванная обосновать позицию Советской стороны, формировалась при ближайшем участии Владимира Ильича. То, что было известно советской стороне о позиции противной стороны, свидетельствовало: Антанта готовится дать бой Советской России по вопросу о долгах. Документ, который готовили дипломаты Антанты, включал в себя признание всех категорий долгов, возврат иностранным владельцам фабрик и заводов, отмена особых прав государства на внешнюю торговлю и т. д. В этом сказалась политика деспотии Антанты, политика диктата, в сущности политика одной системы собственности, не имеющая ничего общего с принципом сосуществования. Заключив Рапалльский договор, советская дипломатия показала всему миру, как она понимает принцип сосуществования. Это был договор, учитывающий взаимные интересы, он опирался на «действительное равноправие двух систем собственности» (Ленин), что в данном случае важно. Система аргументации, как она была разработана советской делегацией, выдержала в Генуе испытания наижестокие — в главе «Чичерин идет по Генуе» — подробный рассказ об этом.

Чичерин говорил, что он «страстно любил историю» и «жадно впитывал разнообразные научные впечатления». О литературе по крайней мере здесь ни слова. И тем не менее Георгий Васильевич любил и великолепно знал литературу, виртуозно владея ее текстами, соотнося их с задачами дипломатической практики. Когда Советское правительство запросило агреман на назначение Войкова послом в Польшу, согласие было дано не сразу. Скшиньский, тогдашний министр иностранных дел Польши, объяснил задержку тем, что, как стало известно полякам, Войков имел отношение к суду над Романовыми и чуть ли не к исполнению приговора над бывшим царем. Но не в этом главное. «Я, — писал Чичерин, — не помню момента в истории борьбы польского народа против угнетения царизмом, когда борьба против последнего не выдвигалась бы как общее дело освободительного движения Польши и России. Нет, конечно, польского гражданина, который бы не помнил о тех ярких и глубоко прочувственных стихах, в которых Адам Мицкевич вспоминает о своем близком общении с Пушкиным и между прочим о том, как он, покрываясь с ним одним плащом, стоял перед статуей Петра Великого». Отметив, что Адам Мицкевич был вполне солидарен со стихами Пушкина о самовластительном злодее и вспомнив антимонархическую драму Юлиуса Словацкого «Кордиан», Чичерин заключает: «Сотни и тысячи борцов за свободу польского народа, погибшие в течение столетия на царских виселицах и в сибирских тюрьмах, иначе бы отнеслись к факту уничтожения династии Романовых, чем это можно было бы заключить из Ваших сообщений».

Очень хочется пройти по питерским и московским тропам Чичерина, разумеется, и старым, проторенным в годы юности, а потом в пору работы в архиве министерства иностранных дел, но больше поздним, когда он вернулся из Лондона и возглавил Наркоминдел. Любопытный факт: приехав в январе в Россию, Чичерин в течение полугода был назначен вначале помощником наркома, потом заместителем, а в мае — наркомом.

Старые наркоминдельцы рассказывают: когда правительство переехало в Москву, Наркоминдел поселился в тарасовском особняке на Спиридоновке. В том, что был выбран этот особняк, в какой-то мере сказался вкус Чичерина. Как бы в пику декадентам И. В. Жолтовский построил этот особняк, используя архитектурные мотивы итальянского Возрождения. Тот, кто бывал в особняке, помнит его высокие залы с большими просветами и праздничной колоннадой. По неписаному правилу, заведенному с первых дней революции, Чичерин работал ночами. Однако время от времени тишина большого дома нарушалась: Чичерин являлся в зал, выходящий своими просветами на Спиридоновку, и садился за рояль. И все те, кого поздний час заставал за работой, стекались в большой зал послушать наркома. Как свидетельствуют наркоминдельские старожилы, Чичерин играл великолепно, с настроением и истинным артистизмом.

Но тарасовский особняк был сравнительно далеко от Кремля, что создавало те же неудобства, что и в Питере. Поэтому Наркоминдел перебрался в «Метрополь», обжив его периферийный подъезд, смежный с китайгородской стеной. Если учитывать, что в ту пору служебный вход в Совнарком и к Ленину был через Троицкие ворота, то на дорогу от «Метрополя» к Кремлю требовалось не больше десяти минут.

Алексей Владимирович Чичерин, известный литературовед, профессор Львовского университета, доводящийся Георгию Васильевичу племянником и хорошо знающий тамбовскую усадьбу Чичериных, в письмах, которые я от него получил, делится мыслью об