бывал у Георгия Васильевича в Питере: и Рида, и Риса Вильямса, и Луизы Брайант. И не только их, но Майнора, Вэра, Джерома Дэвиса, а может быть, даже Стеффенса и Уэллса во время их не столь уж продолжительного визита в Москву, то есть по существу всех, кого читателю суждено встретить на страницах наших записей. Однако если даже не все они были у Чичерина, они принадлежали к миру, с которым от имени правительства Советов и Ленина разговаривал народный комиссар.

...За полночь Чичерин выходит из Наркоминдела. Смольный обещал прислать совнаркомовский «деланэ», но еще в полдень автомобиль повез Подвойского в Гатчину на митинг уходящих на фронт и не вернулся. Видно, ненароком заглох мотор или на пути встали сугробы. Поэтому «деланэ» для Чичерина отменяется — надо добираться на своих. Да, проблема ли это?.. Как ни силен встречный ветер на невской набережной, идти можно. Да впервой ли Георгию Васильевичу? Поднял воротник и пошагал... Вдоль невского борта до Литейного моста, а там можно забирать вправо.

Значит, пришла депеша от Воровского? Одна депеша. Пока что одна... Что же получается? Иностранное ведомство великой революции и одна посольская депеша?.. Да не в осаде ли революция?.. Ополчились злые силы! Все, сколько набралось их на неоглядных просторах земли. Одна депеша, а следовательно, одно признание?.. Оказывается, признания нет. Вот они парадоксы нынешней нелегкой поры: народы приветствуют русскую революцию, а правительства взяли ее в штыки. Нет, не в переносном смысле этого слова — в буквальном. Есть неодолимая логика в первосути признания: уважение на стороне силы. Уважение и признание. Признание придет по мере того, как революция будет набирать силы... Все флаги явятся к нам. Все, сколько их есть на земле...

А на Неве крепчает ветер и все круче сухие вихры снега на наледи, а вдоль невского борта, подняв воротник и точно закутавшись в снежную полумглу и непогодь, шагает человек в островерхой шапке... Мимо Зимнего, мимо его загашенных окон, мимо приневских дворцов, отданных под общежитие библиотекарям, мимо посольских особняков англичан, французов, японцев, выстроившихся, как по ранжиру, вдоль Невы... Не близок путь до Смольного — все успеешь обдумать. И беседы с английскими социалистами, с которыми не разлучила, а свела Брикстонпризн, лондонская тюрьма, в сумрачных застенках которой Чичерин просидел семь страдных месяцев. И нелегкое возвращение в Россию, вначале через море, где встреча с германскими подлодками отнюдь не исключалась, а потом сложными скандинавскими путями... И наконец, приезд в Россию, и жестокие баталии с немцами, и натиск Антанты, которая хотела бить немцев русскими руками, и нелегкое единоборство с дипкорпусом, который все больше становился своеобразным троянским конем, заброшенным в расположение революционных сил. Не близок путь к Смольному и нелегки думы человека, идущего сейчас вдоль невской набережной. Нелегки думы, хотя есть у них, у этих дум, и своя отрада: люди, что отовсюду потянулись к русскому Октябрю, много честных сердец, честных... Собственно, в этом суть того, что явил сегодня минувший день — мир русской нови, мир Чичерина...

Хочу думать, что подлинный день Чичерина на Дворцовой, 6 был таким или в какой-то мере таким. И самым характерным для этого дня был тот круг людей, который образовался с легкой руки Георгия Васильевича, — этим людям суждено было сделать много доброго для новой России именно в сфере внешних дел. Работая на революционную Россию, эти люди обнаружили себя, свои недюжинные данные. В этой связи благодарно взглянуть на этих людей попристальнее, а заодно рассмотреть, что есть мир их интересов, мир Чичерина. Но, может быть, есть резон начать этот ряд имен с Чичерина?

Есть целая плеяда ветеранов революции, которая воспринимается нами как бы через Ленина. Истинно рядом с именем такого человека стоит нечто такое, что сказал о нем Ленин.

«Чичерин — работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий. Таких людей надо ценить. Что его слабость — недостаток «командирства», это не беда. Мало ли людей с обратной слабостью на свете».

Чичерин — одна из тех фигур, к которой у нас приковано пристальное и, так мне кажется, непроходящее внимание. Как ни значительны уже опубликованные работы, посвященные Чичерину, многие стороны деятельности великого дипломата ждут своих исследователей. Благодарна тема: Ленин и Чичерин. Среди тех, кого мы зовем дипломатами ленинской школы, первым был Чичерин. Все годы, пока Ленин стоял у штурвала Советского государства, рядом с ним на правах комиссара по иностранным делам был Чичерин. Он был помощником и сподвижником Владимира Ильича по осуществлению таких крупных свершений советской дипломатии, как Брест и Генуя.

Годы работы Чичерина на посту наркоминдела показали, что Ленин был прав в своем выборе. Много доброго для Советской страны сделал наркоминдел Чичерин. Все, кто помнит эти годы, согласятся со мной: Чичерин был одним из тех наркомов, которые были особенно популярны в народе. И особое, неповторимое настроение охватывает тебя, когда твоя скромная тропа, идущая по белу свету, тропа исследования, тропа писательского поиска вдруг пересечется с дорогой, которой некогда прошел Чичерин...

В самом деле, что представлял собой Чичерин и какое отношение черты его личности могли иметь ко всему тому, что было и должно было стать сутью внешней политики Советской страны?

Известно, что Георгий Васильевич происходит из русской стародворянской семьи.

Среди его предков были государственные мужи, военачальники, дипломаты. Его дядя, Б. Н. Чичерин, ректор Московского университета и московский городской голова, известный историк и философ, автор многотомных воспоминаний, полный текст которых все еще в рукописи. Отец Георгия Васильевича — видный дипломат, друг и сподвижник А. М. Горчакова, канцлера и лицейского товарища Пушкина, к которому поэт обратил многие из своих стихов. «Говорят, Россия сердится. Нет, Россия не сердится, она собирается с силами» — это афоризм Горчакова, выражающий решимость канцлера вернуть права России на Черное море.

Для отношений, которые существовали между Горчаковым и семьей Чичериных, характерен такой факт. Б. Н. Чичерин, несмотря на кажущуюся строптивость в отношениях с царствующей фамилией, был всего лишь противником российских форм самовластия, как, впрочем, к этому склонялся и канцлер Горчаков. Однако, опасаясь прослыть вольнодумцем, лукавый Горчаков критиковал существующие порядки, вызвав поток писем Б. Н. Чичерина царю. Делалось это так: Горчаков приглашал к себе Василия Николаевича Чичерина, отца Георгия Васильевича, и сообщал ему, каким должно быть следующее письмо Бориса Николаевича брату. Василий Николаевич понимал несколько деликатно поручение канцлера, но выполнял его не без воодушевления, полагая, что способствует установлению в России более прогрессивного образа правления. Василий Николаевич передавал пожелание канцлера брату, и вскоре следующее письмо приходило, истинным автором которого был