повсеместно лжепредсказания и лжепредзнаменования…» Чувствуете-с? Затем пункт третий-с: «Запрещается выдавать себя за колдуна или чародея и употреблять подобные обманы-с». Что вы на это скажете? А вдруг всё это обнаружится или стороной дойдёт до начальства? Кто в ответе? – Я. Кого из службы по шапке? – Меня. Видите, какая штукенция.

Урусов Владимир Петрович (1860–1907) – аристократ, камер-юнкер Двора Его Императорского Величества, советник Московского губернского правления, вице-губернатор Енисейской и Херсонской губерний [Карчаева Т. Г. Енисейский вице-губернатор из рода князей Урусовых: к биографии чиновника конца XIX – начала ХХ вв. Общество: философия, история, культура. № 1. 2016. С. 60–62]. Владимир Петрович составил сборник сведений для низших чинов уездной полиции под названием «Полицейский урядник», который издали в Москве в 1895 году [Прим. ред.].

Все правила, на которые ссылается Евпсихий Африканович, представлены в параграфе «Устав о предупреждении и пресечении преступлений». Первое правило – это третий пункт параграфа издания: «Всѣ должны въ церкви Божіей быть почтительными и входить въ храмъ Божій съ благоговѣніемъ, безъ усилія» [Полицейский урядник. Изд. 2. М.: Тип. А. Г. Кольчугина, 1895. С. 125]. Видно, что это правило Евпсихий Африканович приукрасил: в книге не говорится о том, что урядник должен следить за посещаемостью церкви.

Далее он упоминает пункты 30–31 параграфа: «Запрещаются лжепредсказанія и лжепредзнаменованія» и «Запрещается выдавать себя за колдуна или чародѣя и употреблять подобные обманы, основанные на суевѣріи, невѣжествѣ или мошешічествѣ» соответственно [Полицейский урядник. Изд. 2. М.: Тип. А. Г. Кольчугина, 1895. С. 128].

Пункт 33 Устава о предупреждении и пресечении преступлений доказывает, что Евпсихий Африканович действительно должен препятствовать языческим обрядам: «Приходскіе Священники должны отвращать прихожанъ своихъ отъ всякихъ суевѣрій, a мѣстное полицейское начальство старается не допускать къ совершенiю суевѣрныхъ обрядовъ» [Полицейский урядник. Изд. 2. М.: Тип. А. Г. Кольчугина, 1895. С. 128].

Он опять уселся в кресло. Глаза его, поднятые кверху, рассеянно бродили по стенам комнаты, а пальцы громко барабанили по столу.

– Ну а если я вас попрошу, Евпсихий Африканович? – начал я опять умильным тоном. – Конечно, ваши обязанности сложные и хлопотливые, но ведь сердце у вас, я знаю, предоброе, золотое сердце. Что вам стоит пообещать мне не трогать этих женщин?

Глаза урядника вдруг остановились поверх моей головы.

– Хорошенькое у вас ружьишко, – небрежно уронил он, не переставая барабанить. – Славное ружьишко. Прошлый раз, когда я к вам заезжал и не застал дома, я всё на него любовался… Чудное ружьецо!

Я тоже повернул голову назад и поглядел на ружьё.

– Да, ружьё недурное, – похвалил я. – Ведь оно старинное, фабрики Гастина – Ренета, я его только в прошлом году на центральное переделал. Вы обратите внимание на стволы.

Гастин – Ренет – французская оружейная фирма, созданная в 1812 году в Париже. Однако возникла она раньше, в 1793 году, когда оружейник Анри Ренет получил ссуду на открытие фирмы. Затем компаньоном фирмы стал Луи Гастин, «участник военных операций под руководством императора Наполеона I Бонапарта». Гастин – Ренет производила дорогое оружие «высокого класса», в том числе декорированное «гравировкой и драгоценными металлами», и была популярна не только во Франции, но и за рубежом. На парижской выставке 1855 года император Луи Наполеон III Бонапарт «скупил всё оружие, выставленное фирмой, и заявил, что стоит оно больше уплаченной суммы». Так Гастин – Ренет получила ведущее положение на оружейном рынке. С 1850-х годов фирма носила титул «Оружейник императора, наследного принца, королевы и короля Испании» и поставляла оружие «французскому императорскому и испанскому королевскому дворам» [Двустволка Gastinne-Renette à Paris | Охотники. ру].

В литературе, помимо «Олеси» Александра Куприна, оружие этой фирмы упоминается в романе «Милый друг» Ги де Мопассана [Прим. ред.].

– Как же-с, как же-с… я на стволы-то главным образом и любовался. Великолепная вещь… Просто, можно сказать, сокровище.

Наши глаза встретились, и я увидел, как в углах губ урядника дрогнула лёгкая, но многозначительная улыбка. Я поднялся с места, снял со стены ружьё и подошёл с ним к Евпсихию Африкановичу.

– У черкесов есть очень милый обычай дарить гостю всё, что он похвалит, – сказал я любезно. – Мы с вами хотя и не черкесы, Евпсихий Африканович, но я прошу вас принять от меня эту вещь на память.

Урядник для виду застыдился.

– Помилуйте, такую прелесть! Нет, нет, это уже чересчур щедрый обычай!

Однако мне не пришлось долго его уговаривать. Урядник принял ружьё, бережно поставил его между своих колен и любовно отёр чистым носовым платком пыль, осевшую на спусковой скобе[54]. Я немного успокоился, увидев, что ружьё, по крайней мере, перешло в руки любителя и знатока. Почти тотчас Евпсихий Африканович встал и заторопился ехать.

– Дело не ждёт, а я тут с вами забалакался, – говорил он, громко стуча о пол неналезавшими калошами. – Когда будете в наших краях, милости просим ко мне.

– Ну а как же насчёт Мануйлихи, господин начальство? – деликатно напомнил я.

– Посмотрим, увидим… – неопределённо буркнул Евпсихий Африканович. – Я вот вас ещё о чём хотел попросить… Редис у вас замечательный…

– Сам вырастил.

– Уд-дивительный редис! А у меня, знаете ли, моя благоверная – страшная обожательница всякой овощи. Так если бы, знаете, того, пучочек один.

– С наслаждением, Евпсихий Африканович. Сочту долгом… Сегодня же с нарочным[55] отправлю корзиночку. И маслица уж позвольте заодно… Масло у меня на редкость.

– Ну, и маслица… – милостиво разрешил урядник. – А этим бабам вы дайте уж знак, что я их пока что не трону. Только пусть они ведают, – вдруг возвысил он голос, – что одним спасибо от меня не отделаются. А засим[56] желаю здравствовать. Ещё раз мерси[57] вам за подарочек и за угощение.

Он по-военному пристукнул каблуками и грузной походкой сытого важного человека пошёл к своему экипажу, около которого в почтительных позах, без шапок, уже стояли сотский[58], сельский староста и Ярмола.

IX

Евпсихий Африканович сдержал своё обещание и оставил на неопределённое время в покое обитательниц лесной хатки. Но мои отношения с Олесей резко и странно изменились. В её обращении со мной не осталось и следа прежней доверчивой и наивной ласки, прежнего оживления, в котором так мило смешивалось кокетство красивой девушки с резвой ребяческой шаловливостью. В нашем разговоре появилась какая-то непреодолимая неловкая принуждённость… С поспешной боязливостью Олеся избегала живых тем, дававших раньше такой безбрежный простор нашему любопытству.

В моём присутствии она отдавалась работе с напряжённой, суровой деловитостью, но часто я наблюдал, как среди этой работы её