руки двое жандармов, жена поддерживала ему голову. При малейшем стоне умирающего она повелительным голосом приказывала солдатам остановиться, что те и делали, несмотря на грозные взгляды комиссара. Таким образом, отдыхали почти на каждой ступеньке. Нотариуса несли, как мертвеца, одетого вполне надлежащим образом. Так его бесчувственного и усадили в карету.

– Половина девятого! – воскликнул Жилькен, взглянув в последний раз на часы. – Вот проклятое дело! Когда я только доеду? Мне не поспеть к началу.

Это совершенно ясно. Хорошо, если удастся приехать в середине бала. Он ругнулся, вскочил в седло и велел кучеру гнать. Впереди ехала карета, по сторонам ее скакали два жандарма, за ними в нескольких шагах полицейский комиссар и ефрейтор. Одноколка госпожи Мартино следовала позади. Ночь выдалась свежая. Их отряд летел по бесконечной серой дороге мимо заснувших полей; слышался глухой стук колес да размеренный топот лошадей. Во время переезда никто не произнес ни слова. Жилькен придумывал, что сказать жене директора лицея при встрече. По временам госпоже Мартино казалось, что она слышит предсмертный хрип мужа, и тогда она во весь рост поднималась в своей одноколке. Но ей едва удавалось разглядеть катившуюся впереди черную безмолвную карету.

В Ниор прибыли в половине одиннадцатого. Чтобы не проезжать через город, комиссар велел двигаться вдоль крепостного вала. У тюрьмы пришлось трезвонить изо всех сил. Когда привратник увидел, что ему привезли бледного, похожего на труп арестанта, он пошел доложить начальнику. Тому нездоровилось, но он все же явился, шаркая туфлями. Крайне рассерженный, он наотрез отказался принять человека в таком состоянии. Они, очевидно, считают, что тюрьма и госпиталь – одно и то же.

– Однако, если он арестован, что с ним, по-вашему, делать? – кричал Жилькен, выведенный из себя этим обстоятельством.

– Все, что хотите, господин комиссар, – ответил начальник. – Повторяю вам, он сюда не поступит. Я ни за что не возьму на себя такой ответственности.

Госпожа Мартино воспользовалась спором и пересела в карету к мужу. Она предложила отвезти его в гостиницу.

– Да-да, в гостиницу, к черту, куда хотите! – орал Жилькен. – С меня довольно, черт побери! Забирайте его!

Все-таки он счел своим долгом сопровождать нотариуса в «Парижскую гостиницу», названную госпожой Мартино. Площадь Префектуры начинала пустеть, парочки горожан медленно пропадали во тьме ближайших улиц, и только мальчишки еще прыгали по тротуарам. Но из шести сверкающих окон большого зала по-прежнему струился яркий свет; на площади было светло как днем. Еще громче звучали медные голоса оркестра. Между занавесями мелькали обнаженные плечи дам, плыли прически, завитые по парижской моде. Когда нотариуса понесли в одну из комнат второго этажа, Жилькен, взглянув вверх, увидел мадам Коррер и девицу Эрмини Бийкок, которые так и не сходили с места. Они всё торчали в окне, вытянув шею, возбужденные видом праздника. Однако госпожа Коррер, вероятно, заметила, когда привезли ее брата, потому что вдруг совсем перегнулась вниз, рискуя упасть. Она стала делать Жилькену отчаянные знаки, и он поднялся к ней.

К полуночи веселье у префекта достигло апогея. Открыли двери в столовую, куда был подан холодный ужин. Раскрасневшиеся дамы ели стоя, обмахивались веерами и смеялись. Иные продолжали танцевать, не желая пропустить ни одной кадрили, и ограничивались стаканом сиропа, который им приносили мужчины. В воздухе носилась сверкающая пыль, летевшая, казалось, от волос, от юбок и от мелькавших обнаженных рук в золотых браслетах. Зал был переполнен золотом, музыкой, жарою. Ругон задыхался, и когда Дюпуаза потихоньку вызвал его, тотчас вышел.

Рядом с большим залом, в комнате, где он видел их накануне, его поджидали госпожа Коррер и девица Эрмини Бийкок; обе плакали навзрыд.

– Мой брат, мой бедный Мартино! – всхлипывала госпожа Коррер, рыдая в носовой платок. – Ах, я чувствовала, что вы его не спасете… Боже мой! Зачем вы его не спасли?

Он хотел было ответить, но она не дала ему вставить слова.

– Его арестовали сегодня. Я только что видела его… Боже мой! Боже мой!

– Не отчаивайтесь, – сказал он наконец. – Дело разберут. Его выпустят, я надеюсь.

Госпожа Коррер перестала утирать слезы. Посмотрев на него, она воскликнула вполне естественным голосом:

– Но ведь он уже умер! – Затем снова впала в свой безутешный тон и уткнулась лицом в платок. – Боже мой! Боже мой! Бедный Мартино!

Умер! Ругон ощутил, как дрожь пробежала по его телу. Он не мог вымолвить ни слова. В первый раз он почувствовал перед собой провал, темный провал, куда тебя незаметно подталкивают. И вот этот человек умер! Ругон вовсе не хотел этого. Дело, видно, зашло далеко.

– Увы, это так; наш бедняжка умер, – скорбно вздыхая, рассказывала девица Эрмини Бийкок. – В тюрьме его, кажется, отказались принять. Увидев, в каком плачевном состоянии его доставили в гостиницу, госпожа Коррер сошла вниз, вломилась в дверь и закричала, что она его сестра. Сестра-то ведь имеет право закрыть глаза своему брату. Я так и сказала этой подлой госпоже Мартино. Она все грозилась, что выставит нас, но ей тем не менее пришлось пропустить нас к постели… Боже, боже! Все это кончилось очень быстро. Он и часу не хрипел. И лежал на кровати, весь в черном, точно нотариус, собравшийся на свадьбу. Он угас как свечка, только поморщился немножко. Он, наверное, почти не страдал.

– Вы думаете, что госпожа Мартино не затеяла потом со мной ссоры? – в свою очередь разглагольствовала госпожа Коррер. – Не знаю, что она там такое путала; упомянула про наследство и обвинила меня в том, будто я нанесла брату последний удар. Я ей на это ответила: «Ну, сударыня, я бы ни за что не позволила увезти его, пусть бы лучше жандармы изрубили меня в куски!» И меня, наверное, пришлось бы изрубить, смею вас уверить… Правда, Эрмини?

– Да-да, – отозвалась рослая девица.

– Но что поделаешь, слезами его не воскресить; плачешь, потому что не можешь не плакать… Бедный мой Мартино!

Ругону стало неприятно. Он отдернул руки, которыми завладела было госпожа Коррер. Он не знал, что сказать; ужасные подробности смерти вызывали у него отвращение.

– Посмотрите! – воскликнула Эрмини, стоявшая у окна. – Отсюда видно комнату; вон там, напротив, где освещено; третье окно второго этажа, если считать слева… Там, где за занавесками лампа.

Ругон их выпроводил. Госпожа Коррер извинялась, называла его своим другом, рассказывала, как она, уступив первому порыву, бросилась к нему сообщить роковую новость.

– Неприятная история, – сказал он на ухо Дюпуаза, когда, все еще бледный, вернулся в большой зал.

– Эх! А все дурак Жилькен! – ответил префект, пожимая плечами.

Бал был в разгаре. Через широко открытую дверь видно было, как в углу столовой помощник мэра пичкал сладостями трех дочерей лесничего, а полковник 78-го армейского полка пил пунш,