и пересчитывала каждую звезду. Всю одну тысячу девятьсот девяносто четыре.

Сердце всю ночь неслось галопом, как табун пегасов, и к началу дня я чувствовала себя измотанной и взвинченной.

Пальцы сжали шелковые простыни. Ненавижу это. Ненавижу тяжесть в груди и покалывание в пальцах. Ненавижу беспокойство, когтями скребущее под кожей, и то, как мысли скачут с одного паршивого сценария на другой, не давая сосредоточиться.

Нужно было как-то успокоиться.

Я прижала кончики пальцев к вискам, мягко массируя их в надежде унять подступающую головную боль. Холод рук помог прийти в себя, и ладони почти сами собой скользнули ниже.

Ледяные пальцы правой руки погладили шею и ключицы, вычерчивая успокаивающие линии. Левая рука опустилась ниже, коснулась напряженного соска, вырвав из моих губ резкий вдох.

Да. Именно это и нужно, чтобы унять тревогу.

Я сжала грудь через тонкий лен сорочки, ведя одним пальцем по животу, едва касаясь невидимой границы в самом низу. Сдавив сосок пальцами левой руки, я позволила правой скользнуть еще ниже. Она ласкала чувствительную кожу внутренней стороны бедра; предвкушение нарастало, заставляя пальцы ног поджиматься. Дыхание перехватило, когда палец задел сплетение нервов. Я дразнила себя, двигаясь по кругу, изучая складки и возвращаясь обратно. Изводила себя, подбираясь всё ближе к эйфории разрядки.

Я ввела средний палец внутрь, крепко прижимая ладонь к ноющему центру. Трение было божественным. Тело молило об этом, и я больше не могла ни о чем думать. Движения становились всё быстрее, я выгибалась навстречу руке.

И в тот момент, когда я уже была готова сорваться в сладкую бездну, перед глазами вспыхнул образ.

К черту фурий.

Пара глаз. Серебряные глаза. Его зрачки вращались, как жидкая ртуть.

Я попыталась отогнать это видение, но оно впечаталось в обратную сторону век. Казалось, Келис здесь, наблюдает за мной — смотрит, как бледные пальцы трут нежную плоть всё быстрее, несясь к краю метафорического обрыва.

Из горла вырвался стон. Я ненавидела себя за то, что позволила ему осквернить это необходимое удовольствие. Ненавидела его за то, что он был здесь, хотя на самом деле его не было.

И всё же я не остановилась. Не смогла. Было уже поздно. Я сделала этот шаг с обрыва, кувыркаясь в волнах восхитительного освобождения.

Спина выгнулась над матрасом, я вскрикнула в темноту. Всё тело дрожало, дыхание сбилось.

Резкий стук в дверь заставил кровь в жилах заледенеть.

— Нисса? Ты опоздаешь! — крикнул Харон через толстую обсидиановую дверь.

— Блядь, — выдохнула я, сползая с кровати на ватных ногах.

— Я иду! — крикнула я в ответ.

— Оно и слышно— отозвался он с явным смешком в голосе.

— Ой, кто бы говорил!

Его смех эхом раскатился по лестнице. Я заметалась по комнате, спешно натягивая кожаный костюм и заплетая волосы в небрежную косу.

Тени соткали в воздухе проход, ведущий прямиком в Парфенон — навстречу тому, что уготовило сегодняшнее испытание. Я замерла на секунду, чтобы прийти в себя, дотягиваясь до той холодной тьмы внутри, где жила моя маска безразличия.

Глубоко вдохнув, я шагнула в портал — навстречу неизвестности второго испытания.

* * *

Как и ожидалось, я явилась последней. Зато в голове наконец-то воцарился покой.

Гермес тяжело вздохнул, нетерпеливо постукивая носком сандалии по безупречному мрамору.

— Какая жалость. А я-то надеялся, что одним претендентом станет меньше, — процедил он.

Я вздернула подбородок, не поддаваясь на провокацию, и тут же заметила отсутствие одной важной фигуры.

— Похоже, ряды уже поредели, — заметила я, вскинув бровь в ожидании объяснений, которые, очевидно, уже успели раздать остальным олимпийцам.

Гермес лишь поджал губы, не желая снисходить до ответа. Вместо него пояснение пришло слева.

— Гера выбыла. Ей не удалось пройти через пустыню Аполлона, — глубокий, рокочущий голос Келиса звучал ровно, не выдавая ни капли его чувств по этому поводу.

Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, как к щекам приливает жар — мысли предательски швырнули меня назад, в ту минуту, когда я была одна в постели. Стоило мне об этом подумать, как его ноздри дрогнули. Серебристые глаза чуть расширились: он глубоко вдохнул, буквально учуяв запах моего недавнего возбуждения и вины.

Блядь.

Я оборвала контакт, заставив себя сосредоточиться на Гермесе и Деметре, которая теперь стояла в центре зала.

— Сегодняшнее испытание потребует от вас в равной мере остроты ума и стойкости духа, — начала Деметра. — Вы окажетесь в саду, который я создала — признаться, невольно. На Костяном Поле.

Звучит зловеще.

Будто услышав мою мысль, богиня плодородия посмотрела прямо на меня. Ее золотистые брови едва заметно сдвинулись, прорезав складку на безупречном лице. Я невольно задумалась: сколько ее черт когда-то отражалось в моей матери, а сколько теперь проглядывает во мне?

— Когда нить моей дочери была перерезана, — сказала Деметра, мельком взглянув на Келиса, — горе мое было так велико, что едва не убило меня и тех, кто был под моей опекой. Посевы смертных гибли, скот падал, целые земли сковал вечный лед. Но они продолжали молиться. Их просьбы были полны муки и отчаяния. Они умоляли меня вернуть времена года, пока всё живое не погибло.

Она повернулась к балкону, глядя на розовое небо и погружаясь в память тридцатилетней давности.

— Только когда начали умирать их дети, я осознала, что моя боль не может длиться вечно. Я заставляла тех матерей чувствовать то же самое горе, которое разрушало меня. И всё же… как можно просто перестать чувствовать такую невыносимую скорбь? Побочный эффект того, что любил кого-то слишком сильно. Как? Персефона так прочно засела в моем изнывающем сердце, что я едва не перехватила руку самой смерти.

Она снова повернулась к безмолвной аудитории. Ее взгляд на мгновение задержался на мне, признавая ту пустоту, которую мы обе ощущали. Ту дыру, что оставила после себя богиня весны.

— Моя дочь вросла в мое сердце так глубоко, что я не могла избавиться ни от нее, ни от боли утраты, не удалив сам орган. И именно это я и сделала.

По атриуму пронесся приглушенный гул. Об этом никто не знал. Скорбь Деметры была тайной, не рассказанной до этого момента.

— Я прошла босиком через весь Олимп, — продолжала она. — Мои ступни были изрезаны в кровь, и везде, где я ступала, оставались золотые следы ихора. Я шла, пока поля не встретились с морем, и там, глядя на спокойную синюю гладь, я вырезала сердце из собственной груди. Прямо посреди бесплодного поля я голыми руками вырыла глубокую яму и похоронила еще бьющийся орган.

Ужас ледяной волной накрыл меня. Я никогда не слышала, чтобы бог добровольно причинял