жертвы; стоило одному замолчать, как другой вспоминал какую-нибудь убийственную подробность. Вдруг полковник хватился своего сына Огюста: молодого человека не оказалось в спальне. Из туалетной комнаты слышались странные звуки, словно там тихонько плескались. Полковник поспешил туда и застал любопытного Огюста у ванны с водой. Антония забыла про нее. Поверх воды плавали кружочки лимона, которыми Клоринда натирала ногти. Огюст окунал пальцы в воду и нюхал их с чувственным любопытством школьника.

– Мальчишка невыносим, – сказала вполголоса Клоринда. – Всюду суется.

– Ах, бог мой, – тихо продолжала госпожа Коррер, очевидно только и ожидавшая, чтобы полковник ушел, – ведь Ругону главным образом не хватает одного, а именно – такта. Между нами говоря – пока полковника нашего нет, – ведь Ругон сделал большую ошибку, взяв к себе в министерство этого молодого человека, не посчитавшись с формальностями. Друзьям таких услуг не оказывают. Этим только подрывают к себе уважение.

Но Клоринда перебила ее и шепнула:

– Милая, пойдите и посмотрите, что они там делают.

Кан улыбнулся. Когда госпожа Коррер вышла, он в свою очередь сказал, понизив голос:

– Она неподражаема!.. Конечно, Ругон был чересчур добр к полковнику, но и ей, сказать по правде, нечего жаловаться. Ругон совершенно скомпрометировал себя из-за нее в этой отвратительной истории с Мартино. Он доказал свою полную безнравственность. Нельзя же убивать человека в угоду старой приятельнице, не так ли?

Он встал и прошелся тихими шагами по комнате. Потом отправился в прихожую взять портсигар из кармана пальто. Полковник и госпожа Коррер возвратились.

– Ага! Кан уже улизнул, – сказал полковник. И заговорил без всякого перехода: – У нас, конечно, есть основания накидываться на Ругона, но Кану, думается мне, лучше бы помолчать. Что до меня, то я терпеть не могу неблагодарных людей. При нем я не хотел говорить, но в том кафе, где я был сегодня, рассказывали, что Ругон свалится из-за того, что связал свое имя с такой дутой аферой, как железная дорога из Ниора в Анжер. Нельзя же делать такие промахи! А наш глупый толстяк забавляется там хлопушками и произносит длинные речи, позволяя себе в них ссылаться на императора! Да-да, дорогие друзья! Из-за Кана мы с вами сели в лужу. Вы согласны со мной, Бежюэн?

Бежюэн одобрительно кивнул, хотя он только что выразил полное согласие с мнением госпожи Коррер и Кана. Клоринда, как и прежде, лежала, закинув голову, с широко раскрытыми глазами и развлекалась тем, что теребила в зубах кисточку пояска, – тихонько, словно щекотки ради, водила этой кисточкой по лицу и молчаливо посмеивалась.

– Ш-ш! – предупредила она.

Кан вошел, обкусывая кончик сигары. Он зажег ее, выпустил несколько больших клубов дыма – в спальне Клоринды разрешалось курить – и, заканчивая начатый разговор, произнес:

– Одним словом, если Ругон говорит, что из-за нас положение его пошатнулось, то я, со своей стороны, утверждаю: нет, это он вконец скомпрометировал нас своим покровительством!.. Он подталкивает людей так грубо, что они расшибают себе нос об стену… У Ругона кулаки, что впору убить быка, и тем не менее он снова валится на землю. Покорнейше благодарю! У меня вовсе нет охоты поднимать его во второй раз! Если человек не умеет пользоваться своим влиянием, значит у него в голове туман. Он сам нас компрометирует, понимаете? Он компрометирует нас! Что касается меня, то, право, на мне и так лежит большая ответственность. Я отступлюсь от него.

Он запнулся, спал с голоса, а полковник и госпожа Коррер опустили глаза с явною целью увильнуть от необходимости высказаться так же ясно. Ругон как-никак министр, а для того чтобы его покинуть, надо сначала опереться на какую-нибудь другую силу.

– Будто, кроме толстяка, на свете и нет никого, – небрежно заметила Клоринда.

Они посмотрели на нее, выжидая чего-нибудь более определенного. Но она сделала рукой знак, как бы приглашавший их немного повременить. Безмолвное обещание какого-то нового покровительства, благодаря которому на них дождем польются благодеяния, было в конце концов главной причиной усердных посещений ими четвергов и воскресений Клоринды. Они чуяли, что в этой комнате, напоенной крепкими ароматами, пахнет близкой победой. Полагая, что Ругон уже полностью использован для удовлетворения их первых желаний, они поджидали пришествия новой силы, способной выполнить новые желания, умножавшиеся и разраставшиеся без конца.

Но вот Клоринда приподнялась с подушек. Опершись на подлокотник, она вдруг нагнулась к Поццо и с громким смехом стала дуть ему за воротник, как бы в приступе какого-то счастливого безумия. Когда она бывала очень довольна, с нею случались припадки такого ребяческого веселья. Поццо, не отнимая руки от струн гитары, поднял голову, сверкнув прекрасными зубами; итальянец ежился от этой ласки, как от щекотки, а молодая женщина смеялась все громче и все дула ему за воротник, желая заставить его просить пощады. Потом, отчитав его по-итальянски, она сказала, повернувшись к госпоже Коррер:

– Пусть он споет, правда? Если он споет, я больше не буду дуть и оставлю его в покое… Он сочинил прелестную песенку.

Тогда все стали просить его спеть. Поццо снова стал перебирать струны и, не сводя глаз с Клоринды, запел. То было какое-то страстное воркование, которому вторили легкие, негромкие звуки гитары; итальянских слов нельзя было разобрать среди постоянных тремоло и вздохов; последнюю строфу, в которой явно говорилось о любовных мучениях, Поццо пропел скорбным голосом, но губы его улыбались, и на лице выражение отчаяния смешалось с восторгом.

Когда он кончил, ему много хлопали. Почему бы ему не издать эти прелестные вещицы? Положение дипломата вряд ли может служить здесь препятствием.

– Я знавал одного капитана, который сочинил комическую оперу, – сказал полковник Жоблен. – И за это в полку его никто не посмел осудить.

– Да, но в дипломатии… – вздохнула госпожа Коррер, покачав головой.

– Нет! Я думаю, вы ошибаетесь, – заявил Кан. – Дипломаты тоже люди. Среди них многие занимаются изящными искусствами.

Клоринда слегка толкнула итальянца ногою в бок и вполголоса отдала ему приказание. Он поднялся с места и положил гитару на кучу платья. Через пять минут он вернулся; Антония внесла за ним поднос со стаканами и графином; сам он держал в руках сахарницу, не уместившуюся на подносе. У Клоринды никогда не пили ничего, кроме воды с сахаром; близкие друзья дома, желая доставить ей удовольствие, пили просто чистую воду.

– Что там такое? – спросила она, повернувшись лицом к туалетной комнате, где скрипнула дверь. И, словно опомнившись, воскликнула: – Ах да – это мама!.. Она спала…

И действительно, вошла графиня Бальби, закутанная в черный шерстяной капот. Она повязала голову куском кружев, концы их спускались ей на шею. Фламинио, высокий лакей с длинной бородой и с лицом разбойника, поддерживал ее сзади, вернее,