Госпожа Коррер объясняла госпоже Бушар, что у нее теперь одно желание: умереть в Кулонже, у себя, в своем собственном доме. Она с умилением вспоминала родные места: уж она заставит госпожу Мартино возвратить ей этот дом, полный для нее воспоминаний детства. И вот роковым образом разговор опять вернулся к Ругону. Д’Эскорайль рассказал, что его родители, узнав о злоупотреблениях Ругона, распалились гневом и порекомендовали своему сыну возвратиться в Государственный совет и совершенно порвать с министром. Полковник пожаловался, что толстяк наотрез отказался хлопотать о должности в императорских дворцах; даже Бежюэн сетовал, что его величество не заехал к нему на хрустальный завод в Сен-Флоран во время последней поездки в Бурж, хотя Ругон твердо обещал ему добиться этой милости. Среди всей этой словесной бури графиня Бальби, лежа на софе, улыбалась, разглядывая свои еще пухленькие ручки, и тихо произносила:

– Фламинио!

И высоченный детина вынимал из жилетного кармана крошечную черепаховую коробочку с мятными пастилками, которые графиня съедала с кошачьими ужимками старой лакомки.

Делестан вернулся домой около полуночи. Когда увидели, что он поднимает портьеру кабинета, наступило гробовое молчание, все шеи вытянулись. Но портьера опустилась, и больше никто не появился. Прошло несколько секунд ожидания, и послышались возгласы:

– Вы одни?

– Вы не привезли его с собой?

– Вы, наверное, потеряли толстяка дорогой?

Все с облегчением вздохнули. Делестан объяснил, что Ругон очень устал и простился с ним на углу улицы Марбёф.

– И хорошо сделал, – сказала Клоринда, вытянувшись поудобнее на кровати. – Он не очень приятен!

Это послужило сигналом к новому взрыву жалоб и обвинений. Делестан возражал, пытаясь вставить: «Позвольте! Позвольте!» – так как он обычно старался показать, что стоит за Ругона. Когда ему дали возможность говорить, он начал спокойным, рассудительным тоном:

– Нет сомнения, Ругон мог бы поступать лучше в отношении иных своих друзей. Однако же нельзя отрицать, он человек очень умный… Что касается меня, то я буду век ему благодарен…

– Благодарен? За что? – раздраженно закричал Кан.

– За все то, что он сделал…

Его яростно перебили. Ругон для него никогда ничего не делал. Откуда он взял, что Ругон что-нибудь сделал?

– Вы меня удивляете! – сказал полковник. – Нельзя быть до такой степени скромным!.. Мой дорогой друг, вы не нуждаетесь ни в ком. Черт возьми! Вы добились положения своими собственными силами.

Все пустились прославлять достоинства Делестана. Его образцовая шамадская ферма – это нечто из ряда вон выходящее; она служит отличным доказательством его способностей как администратора и по-настоящему одаренного государственного деятеля. У него зоркий взгляд, тонкий ум, он действует решительно и не грубо. К тому же император отличал его с самого начала. Он ведь почти во всем разделяет взгляды его величества.

– Оставьте, – заявил Кан, – это вы поддерживаете Ругона, а не он вас. Если бы вы не были его другом, если бы вы не поддерживали его в совете, он слетел бы уже две недели тому назад.

Делестан продолжал все-таки спорить. Разумеется, он не первый встречный, но и другим приходится воздавать должное. Как раз сегодня у министра юстиции, при разборе очень запутанного вопроса, касающегося путей сообщения, Ругон выказал исключительную прозорливость.

– Ну конечно, пронырливость хитрого стряпчего, – буркнул Ла Рукет с презрительным видом.

Клоринда до сих пор не разомкнула рта. Все взгляды обратились к ней в чаянии слова, которого ожидал каждый из них. Она шевельнула головой на подушке, словно для того, чтобы почесать затылок, и сказала, имея в виду своего мужа, но не называя его:

– Да, побраните его… Его придется побить, иначе его никак не заставишь занять подобающее ему место.

– Должность министра земледелия и торговли довольно второстепенная, – заметил Кан, желая разом покончить дело.

Он коснулся больного места Клоринды; ей было обидно, что ее мужа, по ее выражению, «засунули» в какое-то плохонькое министерство. Она неожиданно приподнялась на кровати и произнесла долгожданные слова:

– Ну что ж, он будет министром внутренних дел, если мы пожелаем!

Делестан хотел что-то сказать, но все вскочили с мест и с возгласами восхищения окружили его. Мало-помалу он признал себя побежденным. На щеках у него появилась краска; по всему его прекрасному лицу разлилась радость. Госпожа Коррер и госпожа Бушар вполголоса восхищались его красотой, особенно же вторая, страстно поглядывавшая на его голый череп с нередким у женщин извращенным пристрастием к лысым мужчинам. Кан, полковник и остальные своими взглядами, жестами и восклицаниями старались выразить, как высоко они ценят его ум. Разбиваясь в лепешку перед самым глупым из всей клики, каждый из них в его лице восторгался самим собой. Такой властелин будет по крайней мере послушен и, конечно, не подведет. Они могли без всякого вреда, не опасаясь никаких громов, сделать его своим богом.

– Вы его утомляете, – заметила нежным голоском хорошенькая госпожа Бушар.

Ах, они утомили его! Начались всеобщие соболезнования. Действительно, он побледнел, глаза у него слипаются. Подумать только, он трудился с пяти часов утра! Для здоровья нет ничего вреднее умственной работы! Они по-дружески настаивали, чтобы он отправился спать. Он кротко повиновался и ушел, поцеловав жену в лоб.

– Фламинио! – пробормотала графиня, которой тоже захотелось спать.

Она прошла через комнату, опираясь на руку слуги, и каждому помахала ручкой… Слышно было, как Фламинио ругнулся в туалетной комнате, потому что там погасла лампа.

Был час ночи. Все собрались уходить. Клоринда уверяла, что ей не хочется спать, что они могут еще посидеть. Но никто больше не присел. Лампа в кабинете Клоринды тоже погасла; сильно запахло керосином. Пришлось в потемках разыскивать вещи: веер, трость полковника, шляпу госпожи Бушар. Клоринда преспокойно лежала, не позволив госпоже Коррер позвать Антонию – горничная ложилась в одиннадцать. Наконец стали уходить; полковник вдруг хватился Огюста; оказалось, что молодой человек заснул на диванчике в кабинете Клоринды, положив под голову платье, свернутое в комок. Его побранили за то, что он не присмотрел за лампой. На лестнице чуть трепетал прикрученный газовый рожок; госпожа Бушар неожиданно вскрикнула в темноте: она объяснила, что, мол, у нее подвернулась нога. Когда все, держась за перила, осторожно спускались вниз, из комнаты Клоринды, где еще мешкал Поццо, донесся громкий смех. Она, наверное, опять дула ему за воротник.

Они собирались так каждый четверг, каждое воскресенье. В городе ходили слухи, что у мадам Делестан свой политический салон, где высказываются очень либерально и громят единовластное управление Ругона. Теперь идеалом клики стала гуманная империя, понемногу все более расширяющая круг общественных свобод. Полковник в часы досуга сочинял устав рабочих ассоциаций. Бежюэн собирался выстроить целый город вокруг своего хрустального завода в Сен-Флоране; Кан часами толковал Делестану о роли Бонапартов в демократизации современного общества. Каждое