как шахматный игрок, и покачивал головой, очевидно ничего не умея придумать. Сама же Клоринда в те редкие дни, когда Ругон навещал ее, жаловалась на усталость и даже собиралась на три месяца съездить в Италию. Опустив ресницы, она следила за ним узкими блестящими глазами. Тонкая и жестокая улыбка кривила ее губы. Она была бы совсем не прочь задушить его своими гибкими пальцами, но ей хотелось, чтобы дело было сделано чисто. Она выжидала, пока у нее отрастут когти, и долгое, терпеливое ожидание доставляло ей наслаждение. Всегда очень занятый, Ругон рассеянно пожимал ей руку, не замечая ее нервной, лихорадочной дрожи. Он полагал, что она стала благоразумней; хвалил ее за то, что она слушается мужа.

– Вы стали теперь почти такой, какой я хотел вас видеть, – говорил он. – Вы совершенно правы, женщинам полагается спокойно сидеть дома.

После его ухода она злобно посмеивалась и восклицала:

– Боже мой! Какой дурак!.. И еще считает женщин дурами!

Наконец в один воскресный вечер, около десяти часов, в комнату Клоринды, где собралась вся клика, с торжествующим видом вошел де Плугерн.

– Ну!.. – сказал он, изображая крайнее негодование. – Слыхали про последний подвиг Ругона?.. На этот раз он превзошел всякую меру.

Все столпились вокруг него. Никто ничего не знал.

– Какая гнусность! – кричал он, воздевая руки к небу. – Невероятно, как министр мог дойти до такой низости!

И он вкратце изложил всю историю. По приезде в Фавероль для получения наследства после кузена Шевассю Шарбоннели подняли страшный шум из-за исчезнувшей будто бы в большом количестве серебряной посуды. Они обвинили в этом служанку, очень набожную женщину, которой был поручен дом. Возможно, что, узнав о решении Государственного совета, служанка сговорилась с сестрами общины Святого Семейства и перенесла в монастырь разного рода ценности, которые было нетрудно спрятать. Через три дня о служанке уже не было речи; Шарбоннели заявляли, что их дом разграбили сами монахини. В городе поднялся ужасный шум. Полицейский комиссар отказался ехать в монастырь. Шарбоннели написали Ругону, и он тут же по телеграфу велел префекту отдать распоряжение о немедленном производстве обыска.

– Да-да – обыска, так и стоит в депеше, – сказал де Плугерн в заключение. – И вот на глазах у всех комиссар и двое жандармов перевернули вверх дном монастырь. Они провели там пять часов. Жандармы пожелали обыскать все… Вообразите, они совали свой нос в соломенные тюфяки монахинь…

– В тюфяки монахинь! Какая подлость! – воскликнула возмущенная госпожа Бушар.

– Для этого надо совсем отказаться от религии, – заявил полковник.

– Что вы хотите, – вздохнула в свою очередь госпожа Коррер, – Ругон ведь никогда не ходил в церковь… Я часто пыталась примирить его с Богом, но все понапрасну!

Бушар и Бежюэн покачивали головой, словно им сообщили о таком общественном бедствии, которое заставляет их усомниться в рассудке всего человечества.

Кан спросил, решительно поглаживая бороду:

– У монахинь, разумеется, ничего не нашли?

– Ровным счетом ничего, – ответил де Плугерн. Затем прибавил скороговоркой: – Нашли, кажется, серебряную кастрюльку, какие-то сотейники, кувшинчик для масла – пустяковые подарки, которые покойник, человек очень набожный, оставил монахиням в знак благодарности за их добрые попечения во время его длительной болезни.

– Да-да, само собой разумеется, – вздохнули все остальные.

Сенатор счел вопрос исчерпанным и начал говорить с расстановкой, прищелкивая пальцами в конце каждой фразы:

– Но не в этом дело! Дело в том уважении, которое надлежит оказывать монастырю, одному из святых пристанищ, где укрываются добродетели, изгнанные из нашего нечестивого общества. Как можно требовать религиозности от народа, если на религию нападают высокопоставленные лица? Ругон совершил подлинное кощунство, и он должен за него ответить!.. Порядочное общество Фавероля возмущено. Монсеньор Рошар, уважаемый прелат, неизменно выказывавший этим монахиням свое особое расположение, немедленно прибыл в Париж искать правосудия. Да и в сенате все были очень раздражены сегодня, когда я сообщил о событиях. Говорили, что следовало бы внести запрос в палату. Наконец даже сама императрица…

Все насторожились.

– Да, императрица узнала об этом прискорбном факте от мадам де Лоренц, услыхавшей о нем от нашего друга Ла Рукета, которому все рассказал я… Ее величество воскликнула: «Господин Ругон отныне не может больше говорить от лица Франции!»

– Прекрасно! – сказали все.

В этот четверг у Клоринды до часу ночи толковали только об этом. Сама она не раскрывала рта. При первых словах де Плугерна она откинулась на своей софе, побледнев, закусив губы, и трижды быстро перекрестилась – так, чтобы никто не видел, – словно благодаря Небо за ниспослание милости, о которой так долго просила. Затем при рассказе об обыске она всплеснула руками, как исступленная святоша. Лицо ее разгорелось. Устремив глаза в пространство, она погрузилась в глубокое раздумье.

Пока все были заняты разговором, де Плугерн подошел к ней, сунул руку за вырез платья и игриво ущипнул ей грудь. И, скептически посмеиваясь, развязным тоном вельможи, привыкшего ко всякому обществу, он шепнул молодой женщине на ухо:

– Если он замахнулся на Господа Бога – ему каюк!

XIII

Всю следующую неделю Ругон замечал, что ропот вокруг него возрастает. Ему простили бы, конечно, и злоупотребление властью, и алчность его клики, и удушение страны. Но переворошить с помощью жандармов тюфяки монахинь было уже чудовищным преступлением, и придворные дамы делали вид, что при появлении Ругона их бросает в дрожь. Монсеньор Рошар поднял страшный шум во всем чиновном мире; говорили, что он ходил даже к императрице. Впрочем, кучка каких-то ловких людей, видимо, раздувала скандал: словно по чьему-то приказу, в разных концах возникали одни и те же слухи, повторяемые с удивительным единодушием. Вначале Ругон сохранял спокойствие среди этих яростных нападок. Он улыбался, пожимал своими могучими плечами и называл все происшедшее вздором… Он даже пошучивал. На вечере у министра юстиции у него вырвались слова: «Я ведь не рассказал, что под одним тюфяком нашли священника». Такие слова были верхом нечестия; они облетели город, довершили обиду и вызвали новый взрыв гнева. Но мало-помалу Ругон стал раздражаться. В конце концов это ему надоело! Монахини эти, конечно, воровки, раз у них оказались серебряные кастрюли и сотейники. Он не желал отступаться, все больше впутывался в дело и грозил притянуть к суду и вывести на чистую воду все фаверольское духовенство.

Однажды утром ему доложили, что его хотят видеть Шарбоннели. Ругон очень удивился, он и не знал, что они в Париже. Увидев их, Ругон закричал, что все идет отлично: накануне он отправил новое распоряжение префекту, чтобы прокурорский надзор начал судебное дело. Но тут старик Шарбоннель впал в горестное изумление, а госпожа Шарбоннель воскликнула:

– Нет-нет, это не так!.. Вы