в заводи быстрой речки недалеко от Уджды. Мушкила на привале залез в заводь по самое брюхо и призывал ржанием Мустафу «потереть ему спинку». Зная любовь своего коня к водным процедурам, Мустафа отказать не мог. Купание и вкусняшки были единственной валютой, которую признавал Мушкила. То ли разгорячён был Мушкила после дороги, то ли вода реке оказалось слишком холодной, но вот вечером Мушкила стал жаться к костру, что и вызвало беспокойство у Мустафы. На слова аглида Мушкила не выражал возмущения или несогласия, а ведь речь шла об ограничении его свободы. Мустафа отнёс такую реакцию к последствиям болезни. Но на самом деле, с того ночного боя Мушкила много чего понял в товарно-денежных отношениях у двуногих, и сам был согласен не отсвечивать, чтобы не повторять судьбу тех баранов, которых они пригнали в Уджду.

Каид Муххамад принял Мунатаса в своей обычной дружелюбной и уважительной манере, как и полагалось между воинами. Благосклонно выслушал аглида, кивнул, услышав про свою долю, и спросил лишь о потерях. Мунатас ответил, но заметив пристальный взгляд Муххамада в конце молча отрицательно мотнул головой, отвечая на невысказанный вопрос. После этого Муххамад потерял к Мунатасу интерес и переключился на другого аглида.

Возвращался к своему отряду Мунатас уже в подпорченном настроении. Муххамад не забыл коня Мустафы, и это было плохо. «Злопамятный шайтан», — буркнул аглид, уже подойдя к кострам своего отряда.

Упоминание шайтана услышал гревшийся у костра Мушкила. С этим словом у Мушкилы были непростые взаимоотношения. Двуногие употребляли это слово в разных и неоднозначных ситуациях. Раньше Мушкила воспринимал его как похвалу или восхищение. Двуногие отмечали этим словом что-то или кого-то выделяющегося необычными качествами, силой, скоростью, красотой, злобой. Например, злобностью Мушкилы двуногие определённо восхищались. По мере освоение языка двуногих и их образа жизни Мушкила понял, что со словом шайтан он ошибался, и значение его противоположное и оскорбительное. А ещё позднее опять понял, что ошибался и может быть и так и так. Всякий раз, слыша это слово, Мушкила пытался разобраться с его значением. И, в конце концов, пришёл к выводу: двуногие радуются и восхищаются всем, что необычно и неожиданно, но только если это необычное и неожиданное никак не затрагивает лично двуногого. А если затрагивает, то и окрас слова шайтан будет уже другим, злым и обещающим неприятности. Если Мушкила лягнёт двуногого, то наблюдавшие это воины назовут его злобным шайтаном восхищённо и одобрительно, а вот тот, кому досталось копытом, употреблял это слово в совершенно противоположном значении. Собственно, это касалось всего, что говорили или делали двуногие. Мустафа часто употреблял слово «фаийда» (17) прежде чем что-то сделать. Двуногие все делали только ради этой фаийды. Если двуногий не видел свой фаийды, то заставить его было трудно. Эту концепцию Мушкила уловил быстро, сам такой. Только вот двуногие часто видели фаийду там, где Мушкила решительно ничего не понимал.

А ещё двуногие могли давать фаийду в долг. Делать что-то для двуногого в расчёте, что тот отплатит тем же когда-нибудь потом. Ну допустим. С понятием долга у Мушкилы почему-то проблемы не было, такая концепция ему была понятна.

Так ведь двуногие ещё могли и не отдавать долг. Но самое интересное, двуногие могли придумать, что им должны на ровном месте. И пойти требовать долг силой. По крайней мере такой повод был у похода на Тлемсен. Как это работает, Мушкила не понимал. Единственно, он пришёл к выводу, что если двуногому очень нужна фаийда, а получить её он не может, то он станет отбирать её у другого.

* * *

На следующий день выпадал на аль Джума — день собрания, то есть пятница. Войску в походе пятничную молитву проводить необязательно, но альморавиды в исламе видели источник легитимности их власти над амазихами, да и над всем Магрибом. Свой аппетит к завоеваниям они не скрывали. Опять же фаийда от них изрядно подпитывала молодое государство. Военачальники альморавидов сочетали религиозный фанатизм с прагматизмом, поэтому днёвку, необходимую для роздыха лошадям и ослам, они запланировали на пятницу.

Бо́льшая часть войска собралась на большом поле, рядами рассевшись на попонах и одеялах, обратившись лицом на восход к мифическому городу Мекке. В этом войске не было ни одного человека, побывавшего в хадже. Даже марабуты, взятые альморавидами с собой в поход, не были хаджами. Путь до Мекки в это время лежал через многочисленные тайфа (18), раздираемые междоусобными войнами. По центру в первых рядах сидел цвет альморавидов, а перед ними проповедовал марабут. Его зычный голос распространялся далеко над головами притихших воинов, но можно предположить, что половина собравшихся его всё равно не слышала.

Мушкила, раздираемый любопытством, очень хотел подойти поближе, но и каид Муххамад был там же, в центре. Помня наказ Мустафы, он стоял в отдалении и напрягал уши, чтобы расслышать марабута. Марабут постоянно переходил на язык разговора с богом и обратно, на язык амазихов. Снова разговаривал с богом, потом вдруг сел, отвернувшись от собрания. Точнее, сел так же, как и все, лицом на восход. Через некоторое время снова встал разговаривать с богом и опять обратился к собранию на их языке.

Столько новых слов Мушкила давно не слышал. Оказалось, что язык для разговоров с богом не такой уж бедный и простой. Просто не все двуногие его хорошо знали.

В сутолоке людей, расходящихся по своим делам после совместной молитвы, Мушкила потерял из виду марабута. Его самочувствие стало заметно лучше, появился аппетит, заглушить который помог Мустафа с торбой зерна. Зерна в фураже отряда теперь хватало, и Мушкила ленился пастись на луге. Тем более что там делать? Всё вытоптано и выщипано. Вторую половину дня Мушкила посвятил поискам марабута, но нашёл его только ближе к вечеру и то благодаря собранию двуногих и звуку его голоса, опять разговаривавшего с богом.

У марабута был шатёр, перед котором сидели несколько десятков двуногих и внимали голосу марабута. Мушкила пользовался своим статусом неразумного животного, гуляя, где ему вздумается. Сами двуногие не позволяли другим двуногим ходить где вздумается. В некоторые шатры не пускали и даже округу охраняли, дозволяя пройти выборочно, а то и вовсе не дозволяя. Но на коня запрет не распространялся. Поэтому Мушкила свободно подошёл сбоку к марабуту и встал в нескольких шагах сбоку и за спиной марабута. Его заинтересовал предмет, который марабут держал перед собой на деревянной подставке. На этот предмет конь пристально косил глазом. Так Мушкила лучше видел, но разглядеть толком ничего не успел. Марабут спрятал предмет в мешочек